в рот ложку красного бархатного торта, который она принесла к нашим кофе. Мы устроились в небольшом кафе в центре города. Ярко-красные кожаные скамьи потрескались по швам, но еда вкусная, а кофе — крепкий, как я люблю.
— Со мной всё в порядке, мама, и я не такая худая, как раньше.
Это правда. Сегодня утром, чтобы застегнуть любимые джинсы, мне пришлось воспользоваться вешалкой, чтобы натянуть петлю на пуговицу.
— Тебе стоит зайти к нам на обед… Твой отец будет рад тебя видеть. Мама улыбается, и морщинки у глаз растягиваются в лёгкой радости.
Я подношу кружку к губам, чувствуя тепло, которое медленно проникает сквозь керамику в ладони, и вдыхаю пар, клубящийся над поверхностью.
— Скоро, обещаю, — говорю я, — просто на работе слишком много дел.
Она бездумно мешает ложкой кофе, как будто пытаясь растворить заботу в жидкости.
— Ты столько трудов вложила, чтобы стать детективом, а тебя сразу бросили в самую гущу дел, не дав ни вдохнуть, ни перевести дыхание.
Странно, что она до сих пор об этом говорит. Она знает, как сильно я хотела эту работу и как тяжело мне пришлось бороться, чтобы её получить. Четыре года учебы я пропустила, находясь взаперти, словно мир сошел на нет. Пришлось посещать вечерние занятия, летние школы, учиться вдвое усерднее, чем остальные.
— Мне нравится работать, — говорю я, и голос непроизвольно звучит выше обычного. — Если я перестаю быть занятой, я возвращаюсь туда в мыслях, и…
Её лицо бледнеет, как всегда, когда я упоминаю то, что случилось. Прошли годы, но тень прошлого всё ещё висит над мной, как призрак, шепчущий с темного края. Мама и папа стараются не вспоминать. Они пытались вернуть нас к жизни, оставшейся там, когда я была четырнадцатилетней, наивной девочкой. Та девочка умерла в той клетке в первый раз, когда Бенни коснулся её.
Запах цветов прорывается, когда мимо проходят женщина и ребёнок. Она пышет духами, синими тенями на веках и ярко-голубой сумкой, набитой вещами. Что-то падает из неё и катится к моим ногам. Я наклоняюсь, собирая предмет, и замерла. Кукла. Простая, ничем не примечательная кукла, но дрожь пробегает по телу, волосы шевелятся на затылке, а разум срывается с тормозов.
Знак ли это?
Он вернулся?
Он приказал её оставить?
Он здесь, наблюдает?
Я поднимаю куклу и окликаю женщину:
— Извините, вы…
Я встаю и иду к выходу, шагов шесть-семь до двери.
— Вы уронили это.
Глаза женщины расширяются, рот раскрывается в изумлении:
— О, Боже, спасибо! Она не сможет спать без неё. Она тяжело вздыхает, засовывая куклу глубже в сумку. Я наблюдаю за маленькой девочкой с огромными голубыми глазами, которая прячется за матерью и смотрит на меня, почти гипнотизирующе.
— Джейд! — зовёт мама, когда я всё ещё стою у двери, руки в задних карманах джинсов, глядя, куда исчезли они двадцать секунд назад.
Я ненавижу брать выходные — слишком много времени, чтобы думать, вспоминать, возвращаться туда мыслями. День редкость, но я обещала маме кофе и прогулку по магазинам. На самом деле я не хочу ни того, ни другого. Работа — мой щит, моё оружие, место, где я жду звонка, чтобы снова попытаться поймать Бенни. Он долго скрывался, но я знала: он снова появится. Каждое дело, за которое я берусь, — это Бенни; каждая победа — плевок в его лицо.
Я выбралась.
Я выбралась и найду тебя, подлец.
— С какого магазина начнём?
— Черт, голова болит, — говорю я с жалобным стоном, надеясь, что мама не раскусит мою ложь. — Может в другой раз? Я трогаю виски подушечками пальцев для убедительности. Она привыкла к моим отмазкам и, как любящая мать, позволяет уйти.
— Хорошо, дорогая, — говорит она, морщины тревоги на лбу. — Иди домой, отдохни.
— Пойду, — отвечаю я, хотя ни одна из нас не верит в это слово.
Я не еду домой — вместо этого оказываюсь в участке, утонув в беспощадной стопке бумаг, словно в последнем бастионе здравого смысла. Тусклый свет ламп давит на глаза, и в этом мертвенном полумраке мой телефон оживает коротким дребезжащим звуком.
Detective Douche:
100 баксов, ты снова работаешь…
Он обожает поддевать меня в выходные — знает, что я неспособна просто сидеть дома, когда прошлое всё ещё дышит мне в затылок. Он — конченный мудак, и эта роль ему удивительно идёт. Я печатаю ответ, едва сдерживая улыбку.
Я:
Мне бы не помешала новая сумочка.
Я успеваю только опустить телефон на стол, когда он снова вспыхивает.
Detective Douche:
Ха! Ты хранишь деньги в лифчике. Я ни разу не видел, чтобы ты носила сумку.
Ублюдок.
Но, черт, зато весело.
Я:
Тем более она мне нужна.
Ещё один звонок.
Detective Douche:
В понедельник утром я заберу свои деньги, Филлипс.
Дважды ублюдок.
— Филлипс! — рявкает голос шефа Стэнтона, заставляя меня вздрогнуть так, будто кто-то в темноте щёлкнул выключателем. Я щелчком гася экран, прячу телефон в стол и поднимаю взгляд. За окном давно стёрлось небо, и только пустой чёрный прямоугольник давит на стекло. Желудок беззвучно ругает меня.
— Шеф, — киваю.
Он нависает над моим столом, упершись руками в край, и его белые, как иней, брови сходятся к переносице.
— Сегодня ведь твой выходной?
От его позы живот кажется ещё более круглым — как будто он носит в себе целый отдельный мир недовольства.
— Хотела подправить пару отчётов, — лгу. Я вру так часто, что слова сами находят дорогу наружу, как вода по привычным руслам.
Он знает, что я торчу здесь чаще, чем дома. Поэтому то, что он остановился поговорить — почти аномалия.
— На, — бурчит он, вытаскивая из кармана смятую двадцатку. Он расправляет её тщательно, словно гладит шерсть мёртвому животному, и протягивает мне. — Слышно, как твой желудок орёт. Принеси нам по сэндвичу из Benny's.
Бенни.
Удар сердца.
Холод, такой резкий, будто кто-то провёл лезвием вдоль позвоночника.
— Что? — выдыхаю, чувствуя, как дрожь разбегается по коже.
— Jenny's Subs, через дорогу, — ворчит он и прищуривается. — Ты чего побелела? Она ведь прошла последнюю проверку по санитарии. Про крысу — это слухи.
Он отмахивается от меня, будто я — назойливая муха.
Дженни, а не Бенни.
Даже имя — ножом по нервам.
Ненавижу, что он всё ещё владеет частью моего тела, моего реагирования, моего воздуха.
— Вообще-то, шеф, у нас убийство, — произносит детектив Маркус, проходя мимо и бросая на меня взгляд. — Она мне нужна, если вы не против.
Стэнтон вырывает двадцатку у меня из пальцев, будто она никогда мне и не принадлежала, и кивает — жестом
