знаю… Может, лучше позвонить родителям с таксофона? — сказала я. — Я точно не думаю, что папе понравится, что мы едем с тобой.
Он рассмеялся. Я моментально покраснела:
— Ты что, думаешь, я могу сделать что-то вроде того ублюдка, что приставал к вам? Тебе сколько, двенадцать?
Он фыркнул:
— Я не интересуюсь маленькими детьми. Поверь мне.
Гнев вспыхнул во мне:
— Мне четырнадцать, и я не ребёнок! — выкрикнула я, скрестив руки на груди.
— Четырнадцать? — прошептал он, и на мгновение его лицо омрачилось разочарованием. Прежде чем я успела обрадоваться, что он, возможно, хотел бы, чтобы я была старше, он засмеялся и пожал плечами.
Возможно, я ошиблась насчёт разочарования.
Он, наконец, сдержал смех и поднял руки в знак защиты:
— Ладно, ладно, понял. Ты не ребёнок. Но маленькая или нет — ты мне не интересна, коротышка. Я обычно выбираю девушек с грудью.
Теперь мне было обидно и неловко. Я всё это время разглядывала его, а он видел во мне лишь ребёнка. Не то чтобы я хотела чего-то другого, но всё равно это ранило.
С тяжёлым вздохом я забралась на заднее сиденье и скрестила руки на плоской груди:
— Просто отвези нас домой.
Когда он сел за руль и выехал на главную дорогу, его улыбка исчезла. Он возился с кулером рядом с собой и достал бутылку воды:
— Хочешь?
Боже, да.
Мэйси выхватила бутылку и почти допила её, прежде чем я успела отобрать. Холодная вода стекала по руке, приятно освежая. Я быстро допила остаток и провела холодным пластиком по шее, чтобы забрать остатки прохлады.
— Ты не спросишь, где мы живём? — спросила я через несколько минут езды.
Он почти не говорил, и та лёгкая улыбка, что раньше играла на его губах, теперь исчезла. Его глаза следили за мной через зеркало заднего вида.
В задней части фургона было жарко и душно, несмотря на кондиционер, и мне стало дурно. Я тянусь к дверной ручке, но её нет. Мэйси уже устроилась, скручиваясь на сиденье.
— Ты уже сказала мне, — прозвучал его отстранённый голос.
Веки становились тяжелыми, тело сдавало под жарой.
— Я не говорила тебе… — шепчу я, и все мышцы отказываются слушаться. Сердце бьётся, а я бессильна.
— Отвези нас домой, — прохрипела я.
Его тон стал мрачным, совсем не таким, как у Бенни, который уговаривал меня забыть все уроки папы:
— Вы будете дома.
Мир закружился, волна тошноты накрыла меня.
— Что со мной? — шепчу я.
— Ничего, малышка… просто… вы чертовски идеальные. Маленькие куколки.
Я едва поднимаю бутылку с водой и вдруг замечаю белый осадок на дне.
Он нас накачал наркотиками. Монстр, скрывающийся на виду, как предупреждал папа.
— Помогите… — тихо шепчу я.
Но он продолжает напевать, и я узнаю колыбельную, что мама пела нам, когда мы были болели или нам было страшно:
У мисс Полли была куколка, больна-больна-больна…
Она позвала доктора, быстро-быстро-быстро…
Доктор пришёл с сумкой и шляпой,
Постучал в дверь: «Тук-тук-тук!»
Посмотрел на куколку и покачал головой:
«Мисс Полли, положите её в постель!»
Он написал рецепт на таблетки, таблетки, таблетки:
«Я вернусь утром, да, я вернусь, вернусь, вернусь».
— Хватит! — задыхаюсь я, но он не обращает внимания. Закончив последний куплет, он включает стерео.
Громкая рок-музыка ворвалась в мою голову, и всё вокруг погрузилось в тьму.
Помогите…
Тихий, почти призрачный стон из соседней клетки медленно вырывает меня из вязкого, затхлого тумана мыслей. Отпуская собственные плечи, я чувствую, как вспыхивают боли от кровавых вмятин — память о том, с какой яростью я вцепилась в себя, пытаясь не раствориться. Четыре бесконечных года мы с Мэйси остаёмся пленницами мужчины, которого когда-то называли Бенни. Но теперь я знаю: этого имени никогда не существовало, оно было всего лишь обманчивой оболочкой, пустой жестяной маской, под которой скрывался настоящий зверь.
Он предпочитает, чтобы мы произносили его полное имя — Бенджамин, — будто в этих слогах заключена власть, заставляющая нас кланяться ему, как марионетки. Тот Бенни, с мягкими глазами и обманчивой улыбкой, никогда не садился в тот фургон. Мы сами шагнули в пасть чудовища, и оно захлопнуло нас в тени своей искажённой игры. Четыре года он превращает нас в кукол — в игрушки, к которым прикасается часто и жестоко, так, как играют только те, у кого внутри давно сгнила человечность.
Слёзы ушли вместе с остатками невинности — высохли, вытравленные страхом. Иногда лишь Мэйси начинает плакать тихими, разрушенными всхлипами, когда он особенно жесток или когда, уходя из её клетки, он заставляет её умолять, обещать быть «лучшей куколкой», понимая: голод — его любимый кнут.
Я бы предпочла умереть от голода, чем стать его идеальной игрушкой.
Он приучил нас к тому, что мольбы не имеют веса. Чем отчаяннее мы просим свободы, тем громче он расхаживает взад-вперёд, напевая свой детский стишок, словно безумный хранитель цирка, и тем внимательнее раскрашивает новые лица своим куклам. Так я училась молчать и думать: не умолять, а планировать; не бояться, а ждать; не умирать, а выживать — для себя и для неё.
Когда с лязгом закрывается дверь соседней клетки и Мэйси издаёт тонкий, дрожащий всхлип, в моём сердце появляется ещё одна трещина — невидимая, но навсегда.
Теперь моя очередь.
Он всегда заставляет меня слушать, как он ломает её тишину — его излюбленная пытка. Он наряжает её, красит, преобразует в идеальную фарфоровую куклу, но меня он оставляет голой, необтёсанной, дикаркой из его кошмаров. Он любит, что я шиплю и сопротивляюсь. Сломить — скучно, но укротить ярость — его извращённое развлечение.
Однажды он оступится. И я буду ждать, затаившись, как нож в темноте.
Под мерцающим холодным светом одинокой лампы его фигура появляется перед моей клеткой. На нём только выцветшие джинсы, сползшие на бедра, а по груди стекают дорожки пота; влажные волосы облепляют виски. И запах… медный, острый, тяжелый — запах крови моей маленькой сестры, въевшийся в его кожу. Я никогда не смогу его забыть. Только перебить — ароматом его собственной крови, когда он захлебнётся последним вздохом.
Этот человек, который создаёт кукол прямо за пределами наших клеток, — не человек. Он — уродливый осколок чего-то глубоко испорченного, такого, что даже отец никогда бы не смог представить, когда предупреждал нас о монстрах.
Я изучала его годами. Я знаю, как он ходит, как дышит, как пауза в его речи превращается в рычание. Знаю его привычки, его слабости, его внутренние тени. Я знаю его лучше, чем он знает себя.
И однажды я вцеплюсь в его слабое
