а мысли — рваными, как старые бинты. Но постепенно тренировки превратились в манию. Я училась защищаться, потом — ломать, потом — атаковать. Из боксерских перчаток вырастали когти, из ударов — язык выживания.
Бо научил меня стрелять. Сначала — просто по банкам, стоящим на покосившемся кузове старого грузовика его отца, а потом — по живому. И каждый выстрел становился не охотой, а реваншем. Каждый хлопок курка, каждый рывок отдачи — маленькой смертью Бенни. Я видела, как пуля входит в плоть. Слышала хруст. Чувствовала кровь. Стоило мне закрыть глаза, и я не была уверена, у кого в руках ружье на самом деле — у меня или у той девочки, которую он у меня украл.
Бо позволил моей злости жить. Он направил её, укротил, дал ей форму. И то, что начиналось как дружба, постепенно обернулось чем-то большим, чем мы оба были готовы признать. Когда я переехала в город, он последовал за мной — устроился при колледже, поселился со мной. Мы живём вместе уже давно. И он ненавидит, когда я работаю допоздна или исчезаю в выходные. Это — единственное время, которое у нас есть, и он даже в нём присутствует лишь телом, забытым в подушках.
Я — паршивая девушка. Но он просто отказывается это замечать.
Я переворачиваюсь на спину и впиваюсь взглядом в потолок, умоляя сон прийти раньше, чем придут мысли. Моля о том же, о чём умоляю каждую ночь: чтобы Бенни наконец убрался к чёрту из моих снов, из черепа, из дыхания.
Но мои молитвы глохнут в той же темноте, из которой приходят кошмары.
И я уже знаю — стоит закрыть глаза, и он снова будет ждать меня там.
Глава вторая
«Американская роза»
Когда Диллон зачитывает сводку — «Пропавший человек. Белая. Девочка. Четырнадцать лет. Последний раз видели в Woodland Hills вчера примерно в три тридцать. Филлипс, ты вообще собираешься выходить или мы здесь ночевать будем?» — его голос звучит слишком буднично для того, какие слова он произносит. Словно он читает погоду или очередной отчет по штрафам.
Но у меня внутри что-то медленно и холодно разворачивается — будто чья-то костлявая рука обвивает позвоночник. Возраст жертвы — чёртов крючок, зацепившийся за прошлое, которое я так старательно запираю в комнате, где не горит свет.
«Четырнадцать…» — повторяю мысленно, и в голове вспыхивает голос, такой же отчетливый, как будто девочка стоит рядом и дёргает меня за рукав.
— Тебе двенадцать?
— Мне четырнадцать! Я не маленькая!
Я слышу собственный, сорванный, дикий ответ, этот истеричный вскрик четырнадцатилетнего меня: «Я не маленькая!» — будто тогда это могло меня спасти.
«Филлипс?» — раздражённо дергает меня Скотт.
«Успокойся, мать твою, Диллон, не верещи над ухом», — отвечаю ему, зажмуриваясь и пытаясь выбросить из головы голос той девочки, которой я больше не являюсь.
Он, конечно, закатывает глаза так, будто я испортила ему настроение на весь день. Мы работаем вместе восемь месяцев, и всё это время он ходит рядом, словно наступил в стекло и теперь вынужден терпеть. Может, его раздражает мой возраст — молодая детектив, слишком быстро поднявшаяся по лестнице. Может, ему не нравится, что я не склоняю голову перед его вечным мужским «я знаю лучше».
Но он ошибается: он не мой начальник. Он не держит поводок. Он даже по выходным не работает, в отличие от меня.
«Ты идёшь или нет?» — бросает он, направляясь к выходу.
«Вот прямо лечу за тобой, герой», — отвечаю и посылаю ему изящный средний палец.
Он фыркает, но продолжает путь, и за это я его, возможно, даже уважаю: он единственный партнёр, который не сбежал от меня через два месяца.
Мы идём по коридору участка, и я ощущаю, как за спиной будто шевелятся взгляды. В участке сплетни родятся быстрее, чем отчёты печатаются. Люди думают, что шепчутся тихо, но стены здесь старые, звук гуляет. Они знают. Все знают.
Знают, что меня похитили вместе с сестрой.
Знают, что вернулась одна.
Знают, что выжила чудом — а она нет.
Некоторые думают, что мне повезло.
Большинство — что я сломана.
А пара идиотов — что я могла сделать больше и просто не захотела.
«Ты опять слышишь, как они пиздят за спиной?» — бурчит Скотт, кидая на меня быстрый взгляд, как будто пытается поймать момент, когда я вскиплю.
«Скотт, если ты сейчас попытаешься меня «успокоить», я тебя ударю», — говорю, даже не глядя на него.
«Клянусь, иногда ты подтверждаешь их теории», — отвечает он, но без злобы — скорее усталость в голосе, будто он знает, куда я падаю мыслями, и не хочет туда же.
Мы выходим к машине, и он, садясь, продолжает:
«Ты опять думаешь о… ну…»
«Не смей рот раскрывать, если не хочешь ходить с синяком», — отрезаю.
«Я просто пытался…»
«Вот именно — перестань пытаться. Не твоя территория».
«Да ладно тебе…»
«Скотт, ты не психолог. Ты даже не хороший коп».
«Спасибо, Филлипс. Очень поддерживающе», — тянет он, но заводит двигатель.
Он умолкает, и я благодарна ему за это.
Мы едем к торговому центру, и каждый метр дороги ощущается, как шаг назад во времени — туда, где всё оборвалось.
Я вспоминаю то, что помню.
И то, чего не помню — больше всего.
Я помню Бенни.
Помню его запах, и вес его тела, и то, как он дышал мне в шею.
Помню, как она — моя сестра — плакала, пока не теряла сознание.
Помню, как он закрывал дверь и поворачивал ключ.
А что было снаружи — не помню.
Где дом.
Как мы туда попали.
Что было вокруг.
Как долго я бежала, прежде чем грузовик превратил меня в разорванную куклу на асфальте.
Память — это дом без окон.
Я в нём хожу, но всё время натыкаюсь на стены.
«Ты сегодня тише обычного», — нарушает тишину Диллон, бросив взгляд на меня.
«Ты хочешь поговорить о погоде?» — спрашиваю, не отрывая взгляда от дороги впереди.
«Я хочу знать, будешь ли ты вести себя как человек, или мне придется ставить между нами блокнот, чтобы ты не вцепилась кому-нибудь в горло».
«Если кто-то заслужит — я не стану скрывать», — спокойно отвечаю.
Он хмыкает, наверное, вспоминая, как я размазала нос тому ублюдку вчера.
«Ты ненормальная, Филлипс».
«Я эффективная».
«Тоже верно», — признаёт он и снова замолкает.
Может, он и придурок, но, по крайней мере, честный.
Мы подъезжаем к торговому центру, и я ощущаю,
