Ольга невозмутимо срывает упаковку с цветов и аккуратно распределяет их в вазе.
— Но это не подарок, — усмехается она. — Это просто цветы, чтобы внести в твою реальность что-то живое. Белые розы символизируют уважение к тебе, чистоту моих мыслей, смирение и покорность. Более тривиальный, чисто женский ответ: мне так захотелось.
— А-а, это многое объясняет. Я уже подумал, что это намёк на то, что я никогда не дарил тебе цветов.
— Боже, огради меня от романтики. Она тебе не присуща, — закатывает глаза. — Если я хочу цветы, я себе их покупаю и никогда не жду их от мужчин. Это непрактичный подарок. Пара дней – и цветы на помойке. Ты же знаешь, я принимаю только более долговечные подарки. — Ольга двигает вазу по подоконнику, находит цветам нужное место и разворачивается ко мне. — А эти розы – просто напоминание тебе, что жизнь продолжается и в ней есть красота. Не выкидывай их. Не нравятся – подари медсёстрам.
— Ты сама только что сказала, что это непрактичный подарок.
— Да, но только в моей реальности. Все остальные женщины любят губить цветы ради своего удовлетворения.
— Окей, принимается. Пусть будут, — киваю я. — К делу, — киваю на портфель.
Ольга тут же включается, надевает очки, начиная вынимать бумаги, на которых срочно нужна моя собственноручная подпись.
Пока она сортирует бумаги на столике перед креслом, я рассматриваю её сегодняшний образ. Белый брючный костюм, под которым прозрачное боди, белые ботильоны и белая заколка в блондинистых волосах. Не слишком много белого? Она могла бы слиться с белоснежными стенами моей палаты, не будь на ней ярко-красной помады и маникюра.
Убираю с прикроватного столика планшет и свой телефон, принимаю от Ольги ручку, начиная подписывать бумаги.
— Да, и вот здесь, — указывает мне Ольга. — И вот этот договор. — передаёт бумаги, меняя их местами.
Собрана, профессиональна и холодна. Ольга не интересуется моим самочувствием, не причитает возле больничной кровати и не задаёт лишних вопросов. Что мне в ней и нравится. Она никогда не пишет мне на личные темы, только по работе, и никогда не навязывается. Наши встречи вне работы происходят только по моей инициативе. Идеальная помощница, профессионал во всём, даже в качестве любовницы. И я ценю.
— Как там Ад, справляется? — усмехаюсь я, когда отдаю ей бумаги.
— Как всегда, непроницаем. Делает вид, что ничего не произошло. Но вчера уволил свою секретаршу, а потом долго смотрел в окно, перебирая чётки.
— Ясно, психует. Ничего, переживёт.
— Да, — улыбается Ольга. — Через неделю у нас была назначена встреча со строительной компанией. Я так понимаю, перенести? Или устроим удалённо онлайн? — интересуется она.
— Не знаю. Может, я буду лично.
— Уверен? — скептически выгибает бровь.
— Так плохо выгляжу?
— Нет, ты как всегда безупречен.
— Иди сюда, — маню её пальцем. — Ближе, — вкрадчиво произношу я.
Ольга наклоняется. Хватаю её за ворот пиджака и притягиваю к своему лицу максимально близко.
— Я ненавижу лесть, — понижаю голос.
— А я никогда не льщу, — шепчет она мне, облизывая губы. — Я смотрю глубже. Не на внешний облик, а на стержень. И он в тебе всегда прекрасен. Так я скажу даже на твоей могиле.
— Сука, — рычу, но ухмыляюсь. Это комплимент.
— Ой, простите, я не вовремя! — раздаётся голос Эвы.
Отпускаю Ольгу, которая тут же выпрямляется, дёргая ворот пиджака.
На пороге палаты застыла Эва с медицинской тележкой, на которой лежат назначенные мне препараты.
— Нет, Эва, моя вена в твоём распоряжении. Ольга уже уходит.
И Ольга уходит, забирая документы.
— Выздоравливайте, Владислав Сергеевич, — произносит моя помощница, обходит Эву, извиняюще ей улыбаясь, и прикрывает дверь с другой стороны.
В палате витают холодный запах духов Ольги и растерянность Эвы.
— Эва, — вытягиваю руку, демонстрируя запястье. — Ты передумала сегодня вливать в меня свои зелья? — привожу её в чувство.
— Нет, конечно. Эти зелья назначаю не я, — отмирает моя медсестра.
— Тогда я весь твой, — выдыхаю, устанавливая планшет на прикроватный стол.
Эва подкатывает ко мне тележку, потом штатив для капельницы и надевает перчатки, начиная колдовать с препаратами.
Рассматриваю её. Волосы собраны назад, чёлка падает на лицо и явно мешает. Она не может её смахнуть, ибо уже надела перчатки. Наклоняется, затягивая на моей руке жгут. Поднимаю свободную руку, убирая чёлку с её лица.
Эва замирает, поднимая на меня взгляд.
— Она тебе мешает. Разве нет?
— Да, спасибо, — продолжает. — Поработайте кулаком, — ощупывает мою вену.
Сжимаю челюсть, когда она вонзает иглу в мою вену. Я вдруг нахожу этот момент очень интимным. Интимнее, чем секс. Она так близко. Запах ириса, который обостряет мои чувства. Лёгкая боль от иглы, и по моим венам несётся её зелье.
Сжимаю её ладонь рукой, в которой капельница. Она пытается мягко вырвать свою руку, но замирает, когда понимает, что я не отпускаю. Она не может дёрнуться, ибо в моей руке капельница.
Глаза кофейного цвета распахнуты, смотрят на меня с немым вопросом. А я молчу, начиная поглаживать её ладонь большим пальцем.
На её шее небольшой синяк. Нет, не синяк, скорее, засос. Совсем незаметно, но я вижу. Её нижняя губа справа немного припухла, словно её кто-то прикусил.
У неё был секс этой ночью?
Ах да, она же замужем, что логично. Но отчего-то меня бесит. Потому что не я оставил этот засос и не я покусал эти манящие губы. Интересный эффект. Что-то новое для меня. Никогда не западал на женщину просто так. Мне всегда нужно было более тесное знакомство. И даже с Ольгой я знаком гораздо теснее, но не запал на неё.
— Что… — прокашливается Эва. — Что вы делаете? — в голосе возмущение, кофейные глаза становятся холодными.
— Ничего криминального. Просто держу тебя за руку, — снова сжимаю её ладонь, потому что её рука спешит избавиться от меня. А не надо этого делать.
— Зачем?
— Потому что хочу.
Мне не нужны объяснения. Если хочу, то делаю.
— Не всегда можно делать то, что хочется.
— А это заблуждение. Можно. Другой жизни у нас не будет, и в этой не нужно себе ни в чём отказывать.
Эва раздражённо сжимает губы.
— Отпустите, — говорит тихо, но в голосе требование.
— Как давно ты замужем? — игнорирую её требование.
Эва не пытается больше вырваться, и поэтому мой большой палец продолжает поглаживать её ладонь через перчатку. Это как секс в презервативе. А хочется полного контакта для удовлетворения. Её глаза опускаются к моей руке, к месту, где мои пальцы сжимают её. А я смотрю, как вена на её шее начинает пульсировать. Совсем рядом с засосом, который хочется грубо стереть.
Меня никогда не интересовали несвободные женщины. Зачем, когда полно свободных? Да и меня никогда не устраивало иметь ту, которую имеет кто-то другой.
— Около семи лет, — отвечает она. Голос безэмоциональный, без какой-либо интонации.
— Семь лет? — повторяю я. Мой большой палец, наконец, добирается до её запястья на участке, где нет перчатки. — Это много или мало?
— Достаточно, — отрезает она, словно ей неприятен этот разговор.
— Дети есть? — задаю следующий вопрос и зависаю взглядом на родинке на её скуле. Такая манящая маленькая деталь.
— К чему вы ведёте? — теперь в её голосе раздражение. М-м-м, как интересно. Не такая уж и покорная мышка.
— Я ни к чему не веду. Я задаю прямые вопросы и хочу получить прямые ответы.
— Зачем? Потому что вы так хотите? — фыркает, слегка закатывая глаза.
— Да, приятно, что ты уже меня понимаешь. Так что там с детьми?
— Владислав Сергеевич, мне нужно закрепить капельницу и отрегулировать подачу препарата.
— Ответишь на вопрос – отпущу.
— Нет у меня детей, — её губы дёргаются в ироничной улыбке.
Отпускаю её руку, как обещал. Эва закрепляет пластырем капельницу и настраивает подачу своего зелья.
Её щёки вспыхивают. Нет, не от смущения, от злости. Боже, как же хороша эта женщина. Ловлю себя на мысли, что хочу встретиться с ней за пределами этой клиники. Где власть будет в моих руках.
