в родительской квартире и не плачу квартплату, продуктами и прочим тоже занимается мама.
— И это нормально, Надь! — Ник повышает голос, качая головой. — Нормально, что родители помогают нам, пока мы не встали на ноги.
— Что ты от меня хочешь? — вздыхаю устало, нервно тереблю феньку на руке.
— Просто расскажи ей о нас.
— Нет. Она не примет, не поймет.
— Ну и что? Справимся без нее.
— Справимся? — смотрю в окно на знакомый уже до мелочей соседний двор, где Ник обычно меня высаживает. Теплой летней ночью свежо, горят фонари, мягким светом разглаживая тьму. — Как мы справимся, Ник? Ты сам живешь с родителями и за их счет.
— У меня достаточно денег, чтобы снять жилье. Отец не будет возражать. Я мог сделать это давно.
— И почему не делал?
— Из-за сестры. Мне спокойней, когда я рядом. Могу за ней присмотреть.
— Вот именно, Ник. Ну какой переезд, когда ей нужна твоя помощь? К тому же мы… — замолкаю, снова отворачиваясь, Ник спрашивает:
— Что мы?
Мотаю головой.
— Договаривай, Надя.
Молчу.
— Одинцова! — снова повышает он голос, резко разворачиваюсь к нему.
— Мы вместе всего пару месяцев! — наконец выпаливаю я, вскрывая свои страхи. — А ты предлагаешь мне переехать к тебе. Ты вообще осознаешь, что такое взрослая жизнь? Когда двое живут вместе — это семья, ответственность, это не просто так. Не эгоистичное желание видеть меня, когда тебе этого захочется.
Ник смотрит исподлобья, глаза становятся почти черными. Злится. Определенно злится.
— Так, ты считаешь, я к тебе отношусь? — задает вопрос. Я облизываю пересохшие губы.
— Ник, не надо утрировать, пожалуйста. Просто съехаться — это серьезный шаг. Для меня особенно. У меня нет богатых родителей, которые устроят меня в жизни. И твои тоже могут не одобрить мою кандидатуру. Я ведь простая девчонка, а они наверняка захотят женить тебя на ком-то своего круга.
Ник морщится.
— Еще не хватало. Довольно того, что я учусь в этом сранном универе.
Я молчу. Сранный универ. Это он о лучшем учебном заведении нашей страны, обучение в котором дает после выхода хорошие шансы на трудоустройство. Конечно, для него это все ерунда. Отец пристроит его куда угодно. Это я потратила кучу сил и времени, чтобы суметь вообще поступить в такой вуз.
— Я просто хочу сказать, что не стоит спешить, — добавляю мягко, переплетая наши пальцы. — Придет время, и я расскажу о нас маме.
Ник снова хмурится.
— А когда оно придет, Надь? Когда ты поймешь, что у нас с тобой настолько серьезно, чтобы сообщить остальным?
— Я… Я не знаю. Просто…
Он высвобождает руку.
— Просто ты так и думаешь, что я легкомысленный мажор, который решил развлечься с тобой, так? И что брошу тебя, как только мне надоест?
— Нет, Ник, я так не думаю…
— Тогда почему не расскажзываешь?
Я молчу, он усмехается. Я сама не знаю, почему. У нас с Ником все так хорошо, а я отчего-то уверена, как только мама узнает, все сломается. Она будет давить, мы поссоримся… А я не хочу ссориться с ней.
— Знаешь, Надь, — Ник кивает каким-то своим мыслям. — Я поеду. Устал.
— Ник… — смотрю на него. — У нас же все нормально?
Он криво улыбается.
— Конечно, нормально.
Тянусь и аккуратно целую его. Не сразу, но он отвечает. От поцелуя остается странное ощущение безысходности, но я уверяю себя, что накручиваю. Несколько раз оборачиваюсь до поворота за дом. Ник смотрит мне вслед, но в бьющем свете фар разглядеть его лицо почти невозмозможно.
Домой захожу с тяжестью на сердце. Кажется, все спят. Вот и хорошо. Проскальзываю в кухню и вздрагиваю: мама сидит за столом. Черт, почему она не включает свет, я так в обморок грохнусь когда-нибудь!
— Ты чего не спишь? — спрашиваю тихо.
— Можешь не шептать, отец уехал на неделю в Покровское, сосед говорит, там сейчас замечательная рыбалка.
— Здорово, — достаю из холодильника кефир и, включив лампочку на вытяжке, наливаю в стакан.
Хочется есть, но как только вижу запеченную курицу, подкатывает тошнота. Определенно, мне надо отдохнуть, пересмотреть график сна и рацион.
— Поедешь к нему на выходные? — спрашиваю, потому что тишина угнетает.
Оборачиваюсь к маме и застываю, не донеся стакан до рта. Я знаю этот ее вид — он не сулит ничего хорошего.
— Что-то случилось? — спрашиваю, чувствуя, как в области сердца как будто начинает дрожать.
— Ты мне скажи, — спокойно говорит мать, выставив перед собой руки и разглядывая свежий маникюр. — Звонила сегодня в ваш деканат, оказалось, никому ты там не помогаешь. И после последнего экзамена тебя вообще в университете не видели.
Я отставляю стакан, прикрывая глаза. Нервозность сбивает дыхание.
— Так что же случилось, Надежда?
О, как я ненеавижу это ее “Надежда”. Это значит — как раз никакой надежды на то, что все будет хорошо.
— Мам, я… — подыскиваю слова и не нахожу.
Я не умею врать, потому никогда этим и не занималась. Вот и сейчас пожинаю плоды неумения: у меня нет никакого объяснения такому поведению. Я хочу сказать, никакого объяснения, которое могло бы заставить маму смягчиться.
Снова повисает тишина. Чувствую себя так, словно лечу в бездну. Хочется поскорее разбиться уже, честное слово.
— Советую признаться, Надежда, — наконец говорит мама. — Нет никакого смысла молчать.
А я не могу. Вот не могу, и все. Я знаю, меня ждет наказание за ложь, но если мама узнает, почему я врала… Даже не хочу думать. Ник наседает, даже не понимая, что правда сделает только хуже. Я же знаю это на сто процентов.
— Я не делаю ничего плохого, мам, — говорю наконец. — Просто захотелось пожить для себя. Я очень устала от учебы и работы. Это сложно…
— Ну раз ты пропадаешь целыми днями, значит, не так уж и сложно. Я в твоем возрасте…
— Мам, не надо, пожалуйста. Я просто гуляю… С друзьями.
Мама нависает надо мной, я сжимаю зубы, становится нечем дышать. Боюсь поднять глаза.
— Алкоголь? Наркотики? Смотри на меня, Надежда, когда я с тобой разговариваю.
Поднимаю глаза, полные слез.
— Я ничего не употребляю, мам. Честное слово.
— Секс?
Щеки трогает румянец, мне нет смысла говорить хоть что-то, мама понимает и так.
— Все понятно, — качает головой. — Все с тобой понятно. Ты хотя бы предохраняешься?
— Мам!
— Не надо мамкать! Я ведь сто раз тебе говорила, Надежда… — она прерывает сама себя, отходит, прикладывая руку ко лбу, качает головой. Потом поворачивается ко мне. — Телефон.
— Что? — не понимаю я.
— Телефон давай. Ты под домашним арестом.
Глава 10
— Что? — снова повторяю я. На большее от
