нутро неожиданно заставило метнуться к ней, схватить за талию и вернуться к кровати, завалившись на разбитую мебель, крепко прижимая женщину к себе и пытаясь её оградить от опасности. Окно открылось, чуть не слетев с петель, стёкла задрожали и зазвенели. Внутрь ворвалось нечто, заискрилось то ли ножами, то ли молниями, а потом свет померк. Лучезар провалился в плотную темноту.
* * *
Сколько Лучезар провалялся в беспамятстве он не знал. Можно было бы посмотреть на время, но часы лежали в кармане пальто, а пальто было не известно где… Очнулся Княжич от ощущения, что на него кто-то смотрит, да так пристально и так убийственно, что волосы на голове шевелятся. Некоторое время он лежал, не двигаясь, и ничем не выдавая того, что пришёл в себя. Прислушивался к внешнему миру, к себе. Раны, те лёгкие, что нанесла ему Светлана его же мечом, затянулись, а рана на ладони давала о себе знать… Кстати, с ним же была служанка? Живая хоть? Или убили? Зачем им служанка, им Лучезар Узник нужен.
Быстро бьющееся сердце Лучезар услышал тогда, когда разум полностью очистился от тумана, что скопился в его голове от колдовства его похитителей. Ага, служанка была рядом и живая. И кажется пришла уже в себя. От неё исходил лёгкий страх, а ещё растерянность. Она не понимала, что происходит и не понимала для чего она здесь оказалась. Где здесь, Княжич решит-таки выяснить, открыв глаза.
…И всё же убийственно на него смотрела не она. Вернее, она на него смотрела, обняв себя руками, почти не дыша, сидела в кресле, напротив дивана, на котором он лежал. Стоило Лучезару поднять веки, как её сердце взволнованно затрепетало. От неё повеяло какой-то детской радостью. Кровожадностью же был наполнен другой взгляд. Лучезар его уже когда-то видел. Давно. Несколько раз. Ощущал на себе.
В паре метрах от дивана, что стоял в просторной гостиной, на всю высоту стены, от пола до потолка висел огромный портрет графини Маты Серебряной. И несмотря на то, что портрет был нарисован, художник отчётливо передал всю ненависть и злость, что застыла в чёрных маленьких глазках, смотрящих в саму сущность. И казалось, что пожирали душу и жизнь, высасывая взглядом всю кровь из вен. Художник перенёс на полотно всё то уродство, которым славилась Мата Серебряная и которое не могло изменить ни одно колдовство ни одного ведьмачея. Даже сама Мата была бессильна сделать себя хотя бы чуточку красивее.
Мата Серебряная была уродливой женщиной. Как так получилось, что столь отвратительная маска застыла на её лице, даже она не знала? Кто-то говорил, что это проклятие. Маленькие, близко посаженные косые глазки, приплюснутый горбатый нос, узкие скулы, заячья губа кривого рта. На подбородке уродливая ямочка. Эту ямочку всякий человек, разговаривая с Матой, изучил так, что и от её вида уже тошнило, потому как долго смотреть на Серебряную никто не мог… Уши были большие с толстыми мочками и торчали, а волосы жидкие. К ста годам Мата начала лысеть. Худая и высокая. Кисти с длинными, крючковатыми пальцами. Маленькая грудь… Могла бы зародиться в этом человеке, который всю жизнь страдал от своего внешнего уродства, хотя бы капелька добра и тепла не только к людям, но и к миру? Нет, конечно. Оттого душа Маты Серебряной была кровожадной, жестокой, жадной. Долгое время Мата боролась со своим уродством. Она перепробовала многих ведьмачеев, ездила даже на Африканский континент. Но и там ей никто не мог помочь. Уродство возвращалось уже через седмицу. Ходили слухи, что Серебряная всю жизнь искала ведьмачея, наложившего на неё это проклятие, но так его и не нашла. Какое преступление сотворила её мать, отчего дочь должна была нести на себе крест уродства, наверное и она сама не знала. А может папаша? Мать умерла через пять лет после того, как родила, а отца девочка-побирушка Уродец Мата никогда не видела.
Всей истории жизни Маты Серебренной и тем более всей правды Лучезар не знал. И каким образом свела её судьба с отпрыском небогатого, но состоятельно рода Овчинных он тоже не ведал. Однако уже через пару лет Николай Овчинный в миру взявший прозвания Серебряный, потому как ему и его дражайшей возлюбленной так нравилось, повёл под венец Мату и через ещё несколько лет она родила ему сначала Варвару, прозванную Красой, а затем Елену, которая сама же себя нарекла Прекрасной. Дети у Маты оказались довольно симпатичными, и Мата чрезмерно любила их и гордилась своими девочками.
Однако всех поражало и удивляло то, насколько сильно Николай любил свою жену. Никто не понимал, что именно он увидел в Мате, от которой пребывал в величайшем восторге и восхищении, которую носил на руках, которой целовал ручки, с которой делил постель и которую слушался во всём. Она управляла им, домом и семейными ценностями, она заправляла компанией, она руководила всеми операциями, в которых по её приказу кого-то убивали, что-то забирали, нагло присваивали. Она сделала род Овчинных значимым, она заставила Светлану присвоить Николаю титул графа, она приумножила капитал семьи в десять раз, она стала весомой фигурой, которую не только боялись, но и опасались с ней даже дружить. И она же затянула Серебряного в мир «ПиРа», став одной из главных фигур в Кровавом Районе, близ Кровавого Терема Большой Столицы.
Лучезар считал, что Светлане надо было убить её ещё тогда, когда Овчинный повёл Мату под венец. Но Светланы в тот момент в Большой Столице не было, а когда она опомнилась, Мата уже заправляла филиалом «ПиРа» в этой части Светлорусии и место её было неоспоримо.
Кто убил Мату? Ни за что и почему? А кто? Лучезар сам задавался этим вопросом и жалел о том, что не он был тем, кто срубил её уродливую головёшку! И каждый раз понукал себя, что сам ничего не сделал, когда ещё можно было. Когда не был ещё Узником, но стал уже преступником!
Княжич кое-как сел. Закружилась голова.
— Зд… Как вы? — спросила служанка. Лучезар вновь посмотрел на неё. Она была всё в той же одежде, правда на плечи был накинут вязанный крючком белоснежный платок. Мата любила вязать. Всем дарила свои шали. Вот и маме подарила одну. Мама никогда её не надевала, говорила, что нитки в узлах, а в узлах зло. Кем была Мата: то ли колдуном, то ли ведьмой, никто так и не мог понять. Однако эта шаль была обыкновенной. Ну да, станет проклинать себя Мата, когда она любила
