смену, офицер, которого он заменил, заверил его, что он может рассчитывать на хороший уход, потому что Дефоржи были хорошими людьми и понимали, как все должно быть сделано. Сначала он отказался от предложенного вина, так как ему не полагалось пить на службе. Но мадам Дефорж настаивала, что один бокал не может причинить никакого вреда, и он, поразмыслив, согласился.
•••
Пока часовой отвлекся, Жан Бюргерс и Андре Дефорж вошли на ферму через черный ход. Они поужинали, пока Шафран объясняла, какова будет их роль, когда за ней прилетит самолет. Незадолго до десяти вечера, по их времени, они подошли к сараю.
Сообщение из Лондона пришло вовремя. Она расшифровала его и прочитала::
САМОЛЕТ ОТПРАВЛЕН В УСЛОВЛЕННОЕ МЕСТО. ПРИБЫТИЕ В 23: 30 ПО ГРИНВИЧУ. Вызов В. ответить П. удачи
Ответила Шафран:
СООБЩЕНИЕ ПОЛУЧЕНО. ПОНЯЛ. УВИДИМСЯ ЗАВТРА
Шафран и двое мужчин вышли на одно из полей Дефоржа и отрепетировали процедуру посадки, пока все трое не были уверены в своих ролях. Она отдыхала полчаса, не пытаясь заснуть, но лежа неподвижно, медленно дыша, расслабляя тело и опустошая разум.
В половине двенадцатого по местному времени, за час до посадки, они отправились на посадочную площадку пешком. Путешествие длилось менее трех километров, и лучше всего было проделать его по пересеченной местности, в тишине, пользуясь любой живой изгородью или лесом, которые могли бы скрыть их от посторонних глаз.
Они прибыли на поле через полчаса и устроились ждать.
Полчаса пролетели без единого звука и звука самолета, хотя в небе высоко над головой эхом отдавался гул пролетающих бомбардировщиков.
Прошло еще пятнадцать минут.
Шафран попыталась сдержать растущее в ней опасение. Так много всего может пойти не так. Самолет мог быть подбит зенитным огнем, направленным на бомбардировщики, или сбит ночным истребителем Люфтваффе.
“Сколько нам еще ждать?- Спросил Андре.
“Столько, сколько потребуется, - ответила Шафран. “Он будет здесь. Я знаю, что так и будет.”
Но прошло еще пять минут, а знака все не было.
•••
До войны Миши Шмитт работал сварщиком в промышленности. Он был членом профсоюза еще до того, как Гитлер запретил их. Рабочие на его фабрике в Майнце избрали его своим управляющим, потому что знали, что он всегда будет бороться за их дело с боссами. Руководство уважало его, потому что, каким бы жестким и непреклонным он ни был, если Шмитт даст слово, они знали, что он сдержит его.
Когда его призвали в армию, Шмитт быстро поднялся по служебной лестнице. К тому времени, когда война в России вступила в свой второй год, он был Оберфельдфебелем, или мастер—сержантом, в полку танковых гренадеров-моторизованной пехоты, которая сражалась рядом с танками в остром конце любой атаки.
Его часть провела восемнадцать месяцев в составе группы армий "Север", большинство из них стояли лагерем под Ленинградом в осаде, которая, казалось, была обречена длиться вечно. Наступил момент, когда они потеряли так много людей, а те, кто остался, были в такой плохой форме, что их пришлось отозвать с линии фронта. Теперь они были в Бельгии, дислоцировались в Спа, чтобы отдохнуть, восстановить силы и пополнить свои ряды новыми людьми, прежде чем вернуться на фронт.
Провести целый день на побегушках у гестаповца в бесплодных поисках радиоприемника и британского шпиона, который мог находиться в их районе и который, возможно, был связан с ними, было не тем долгом, который нравился Шмитту. Слишком многие из его друзей-коммунистов были арестованы тайной полицией, чтобы он мог спокойно выполнять их грязную работу, даже если они охотились за настоящим врагом.
Когда они вернулись на базу и сменились с дежурства, Шмитт получил разрешение командира роты пойти выпить с парой других сержантов и дюжиной солдат, все они были ветеранами войны на востоке. Они сели в грузовик, на котором ехали за Кранклом, и направились в загородный трактир за пределами Спа, где еда была хорошей, пиво варилось на территории, и хозяин не возражал оставаться открытым до самого утра.
Они были вооружены, потому что служили в России и видели, что партизаны могут сделать с солдатами, застигнутыми врасплох. Только дурак пошел безоружным на оккупированную территорию. Но Шмитт не ожидал, что в этот вечер ему придется участвовать в боевых действиях.
Был теплый вечер, и он с двумя друзьями—старыми товарищами, сражавшимися бок о бок еще со времен Польской кампании 39-го года, - сидел возле гостиницы, пил пиво, курил сигареты и смотрел в ночное небо, где гудели бомбардировщики.
- Ненавижу этих ублюдков, - сказал Шмитт. “Они слишком напуганы, чтобы драться, как мужчины, лицом к лицу. Они скорее убьют наших женщин и детей.”
- Не трать на них время, Миши, - сказал один из сержантов. - В этом нет никакого смысла. Ты ничего не можешь сделать.”
“С другой стороны, вы могли бы принести нам всем выпить, - сказал другой сержант. “Это твой патрон, тугой ублюдок.”
Миши пошла в гостиницу за пивом. Когда он вышел, то был уже на полпути к столу, за которым сидели его друзья, когда он остановился и прислушался.
“Ты это слышишь?- спросил он.
- Что?- спросил один из них.
“Авиационные двигатели.”
Мужчина рассмеялся: - Нет? - Неужели?! Черт возьми, чувак, над нами всю ночь пролетали сотни самолетов . . .”
“Нет, этот совсем другой. Слушай.”
Мужчины молчали, и теперь они поняли, о чем говорил Шмитт. Там что-то было. Но это был не рев четырехмоторного бомбардировщика, а более тонкий звук маленького одномоторного самолета.
“Похоже на Сторча” - сказал кто-то.
“Это разведывательный самолет. С чего бы это кому-то сейчас быть в одном из них?- Спросил Шмитт.
- Нет, они тоже берут пассажиров. Высшее начальство использует их для транспортировки. Я слышал, что у Роммеля есть свой, и он делает это так, как ему нравится.”
“Возможно . . .- Сказал Шмитт.
“Мы можем выпить пива, или ты собираешься стоять здесь всю ночь?”
“Ах . . .- Шмитт принес напитки на стол. Мужчины вернулись к выпивке и разговорам, причем большая часть беседы была посвящена их отвращению к тому, что они были лакеями СС и всех ее ответвлений.
Потом он вернулся, тот же самый шум самолета.
Кто-то засмеялся. “У этого идиота вместо мозгов дерьмо, он ходит кругами.”
