за ударом, расплачиваясь с ним своим кулаком. Один – за убийство короля. Два – за то, что он рассказал Орису Уиллоу о заражении Рэйвина в детстве. Три – за то, что сделал это вновь, когда заболел Эмори. Четыре – за род Роуэн и за чудовищное насилие, что творил Брут Роуэн. Десять – за Элма.
А за то, что Хаут сделал с Элспет, Рэйвин выхватил свой кинжал с рукоятью из слоновой кости и вогнал его в живот кузена.
Хаут закашлялся, на мгновение его лицо скривилось от боли. Он весь был в крови и слюне, но глаза оставались холодными.
– Ты пойдешь со мной в комнату, – прорычал Рэйвин. – Целым или по кускам.
– Сказал тот, кто неспособен владеть Косой. – Хаут плюнул ему в лицо. – Хочешь поставить меня на колени, Рэйвин? Заставь.
Сломанные, разбитые костяшки взорвались болью, когда Рэйвин сунул руки под дублет кузена, нащупал бархат и вытащил его наружу. Карты, украденные Хаутом из комнаты, рассыпались по снегу: Золотое Яйцо, Пророк, Белый Орел, Железные Врата, Колодец, Чаша. Рэйвин не удостоил их даже взглядом. Ему была интересна лишь Коса Хаута, и он сжал ее кроваво-красный бархат в своих пальцах.
«Но Карты Провидения вечны, – сказал он когда-то Владычице Леса. – Их магия не угасает. Они не подвержены времени, и их невозможно уничтожить. Так говорил Король-пастух». А она отвечала: «И он, как и ты, без сомнения, лжец».
– Может, я и не способен владеть Косой, – сказал Рэйвин. – Но я могу ее уничтожить.
Он глубоко вдохнул, сжал зубы и разорвал неодолимую красную Карту пополам.
Рот Хаута распахнулся, когда перед ним закружились два красных обрывка: Коса упала в снег, обернувшись обычными бархатом и бумагой. А на лице Рэйвина расцвела улыбка. Он рассмеялся, чувствуя, как по венам разливается торжество.
Боль вонзилась ему прямо в бок.
Смех оборвался. Он опустил взгляд, чтобы увидеть церемониальный кинжал, торчащий из-под его ребер. Ему показалось странным, как легко клинок вошел в него по самую рукоять, будто он сам, как и Коса, был всего лишь бумагой – хрупкой, как крыло бабочки. Еще более странным казалось, что рана пришлась в то же место, куда Брут Роуэн ударил Короля-пастуха пять сотен лет назад.
Кровь сочилась на снег. Рэйвин вздрогнул – и рухнул на землю.
Хаут оттолкнул его в сторону и поднялся на ноги. Его собственные раны уже затягивались. Он наклонился, обшаривая карманы Рэйвина, вытащил его Карты: Кошмар и Зеркало. Уголки его губ дрогнули, и он собрал остальные Карты Провидения, разбросанные вокруг, словно осколки цветного стекла на снегу.
– Жаль, что Дева не сработает на тебе, кузен. – Когда Хаут склонился над Рэйвином, он снова был безупречен. Жестокий – и совершенный. Истинный король Роуэн. – Я всегда надеялся, что именно я стану тем, кто убьет тебя.
Он трижды коснулся Карты Зеркала Рэйвина.
И исчез.
Глава сорок седьмая. Элспет
Я еще не могла разглядеть Айони, но ее Карты сияли в лесной тьме. Вспыхнули розовый, красный и зеленый огоньки, и я поняла: моя кузина покинула луг и углубилась в чащу, чтобы забрать коня Элма, оседлать его и отправиться сюда. Точно так, как задумал Кошмар.
Сам Кошмар тем временем пригнулся к земле и покрутил головой, так что хрустнули позвонки. После разговора с Рэйвином он ослабил хватку на мече, перестав отдавать команды деревьям, и принялся делать то, что привык делать веками.
Он ждал.
Он ждал, пока Айони и Рэйвин вступят в схватку с Хаутом. Ждал, пока Джеспир и Петир крались незамеченными сквозь тени. Даже когда он вел деревья на луг – он выжидал.
Выжидал прибытия дестриэров.
Но я не была столь искушенной в искусстве хранить покой. Мой разум отсчитывал четкий ритм – не колокол, но хорал: «Полночь. Полночь. Полночь».
«Тише, – осадил меня Кошмар. – Твоя тревога вязнет у меня на зубах».
«Тут уж ничего не поделать. – Я сделала долгий вдох, но легче мне так и не стало. – У тебя так мало времени».
И тогда я услышала их. Шаги. Несколько пар ног – и они бежали.
Громыхали, петляя по лесу, копыта коня под Айони. Дестриэры бежали за ней куда тише, их было трудно услышать – но не невозможно. Кошмар крепче сжал меч и ударил им в землю.
– Таксус, – прошипел он имя дерева, которое принял.
«Король-пастух», – хором отозвались деревья.
– Сколько дестриэров в лесу?
«Их здесь восемь в строю, Вороных Лошадей. Все за Девой спешат, чтоб загнать поскорей. За кругами следи, лесу стань пастухом. Чтоб сгубить всех гвардейцев – бей в колени клинком».
Кошмар выпрямился в полный рост. Вены его потемнели от магии, он взмахнул мечом – и лес задрожал, вновь приходя в движение. Земля, туман и снег застили Кошмару глаза, и он закрыл их, прислушиваясь к звукам леса.
Я слушала вместе с ним. Я слышала стон деревьев – грохот корней, рвущихся навстречу дестриэрам. Я различала удары копыт коня Айони. А поверх всего этого эхом разносились мужские голоса: дестриэры кричали. Вопили.
Кошмар открыл глаза – мимо пронеслась Айони. Конь заржал, петляя меж движущихся деревьев. Айони держалась в седле, ведя животное широкими кругами сквозь лес. С каждым заходом она вытягивала все больше дестриэров из тени, а Кошмар, размахивая клинком, крушил их деревьями.
Когда дестриэров осталось четверо, Айони развернула коня и помчалась прямо на Кошмара. Один из дестриэров был так близко, что кончиком меча срезал несколько волосков с хвоста животного. Он выхватил нож и метнул в Айони, но одним взмахом меча Кошмар велел деревьям сбить кинжал – и самого дестриэра с ног.
Айони остановила коня рядом с Кошмаром, стремительно спешилась и, сунув руку в карман, нащупала там красный огонек.
– Замрите, – бросила она, задыхаясь. – Замрите, дестриэры.
«Громче, Айони», – позвала я из темноты.
– Громче, – эхом отозвался Кошмар.
Айони зажмурилась. Когда она в третий раз обратилась к Косе, ее голос разнесся громовыми раскатами, заглушая и ржание лошади, и топот приближающихся врагов, и даже сам лес.
– Замрите!
Соль коснулась всего. Даже меня, хотя Коса не имела власти над Кошмаром. Когда я выглянула в свое окно, трое дестриэров стояли в нескольких шагах, застыв на середине шага. Их Карты Черных Лошадей истекали тьмой. Не в силах пошевелиться, дестриэры смотрели на мою кузину, и в их глазах безошибочно читалось отвращение.
Айони встала рядом с Кошмаром, изучающе разглядывая застывших дестриэров и их глаза, горящие ненавистью. Она подчинила их своей воле своим громовым приказом – и Косой. Но
