я не прощу тебя никогда.
* * *
Элм грезил наяву, и грезы эти были полны желтым светом.
Летняя трава и муслиновое платье, которое он сжимал в пальцах. Прядь волос на лице, вздох у самого уха – легкий, словно взмах крыльев. Не было ни тумана, ни соли, ни рябиновой красноты. Все было ласковым, мягким. Хрупким.
Но он не мог сбежать от холода. Он проснулся от стука собственных зубов, от дрожи, сотрясавшей тело.
– Тебе не стоит так долго спать, – раздался голос Эрика. – Вставай. Разомни конечности.
Элм издал безумный смешок. Он опустил взгляд на свои обмороженные пальцы: они полностью почернели, некоторые до самых костяшек.
– Простите, капитан, – выдохнул он. – Кажется, я не готов к тренировке.
Эрик присел на корточки со своей стороны решетки между их камерами, наконец оказавшись достаточно близко, чтобы можно было различить нечто большее, нежели очертания силуэта. Его лицо было бледным, кожу пятнали следы обморожения и старые синяки. Борода отросла, одежда была пропитана кровью и висела лохмотьями.
– Мать Элспет была заражена, – заговорил он, и голос его звучал мрачно. – Она скрывала это от меня. Она вырождалась, страдала ужасно – и молча. Лишь потому, что я был капитаном дестриэров. Айрис знала: если против меня применят Чашу, ее тайна обернется моей смертью. Потому она и молчала. А я… – он провел рукой по лицу, – я ничего не сделал. Она умерла. А когда Элспет тоже настигло поветрие…
Этот человек, так похожий на величественное древо, дрогнул, непоколебимая маска, которую он носил, раскололась, и на его лице наконец проступила скорбь.
– Я начал ненавидеть себя. Ненавидеть своих дестриэров и законы, которые мы защищали. В глубине души я был предателем. – Он сделал дрожащий вдох. – Когда мальчишка из рода Ю занял мое место и я освободился от службы, я думал, что ненависть рассеется – но нет. А Рэйвин Ю… он был столь же силен, столь же холоден и безжалостен, как и я когда-то. Я понял: пока капитанами будут такие люди, как он и я, Бландер не изменится.
Его голос смягчился.
– Но потом я увидел его в Рыночный день. Он держал мою дочь, обнимал ее так же, как когда-то я обнимал Айрис. Это уже был не тот человек, что занял мое место на посту капитана. – Эрик покачал головой. – Потому что капитан дестриэров – это не человек, а лишь маска. Лишь демонстрация могущества Роуэнов. А в этом мире всегда найдется что-то посильнее, чем их могущество.
Элм закрыл глаза.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Я никогда не говорил этого вслух. Хотел узнать, каково это – быть честным.
– И как?
– Горько.
Уголок разбитых губ Элма дрогнул, приподнимаясь в подобии улыбки.
– Не переживай, капитан. Я унесу твои признания с собой в могилу, и, похоже, довольно скоро.
* * *
В соседней камере вновь зашлись в кашле.
– Я не могу жрать ту дрянь, которой они нас кормят, – причитал Тирн Хоторн.
Эрик расхаживал по камере, постукивая сапогами друг об друга достаточно часто, чтобы уберечь пальцы на ногах от обморожения.
– Тогда голодай.
Поднос с едой с грохотом врезался в решетку, отвратительный звон разнесся по подземелью.
– Думаешь, я слабак? – Тирн тяжело дышал.
– Я не думаю, я знаю, – ответил Эрик.
– Удивишься ли ты, узнав, что я убивал людей?
Элм в изумлении приподнял брови. Он тоже пытался шагать взад-вперед, но спустя час его одолела сонливость.
– Немного, – признал он.
– То был разбойник, – признался Тирн тонким голосом. – Случай свел нас на лесной дороге. Когда я заметил бордовый бархат Карты Кошмара, выглядывающий из-под его рукава, я не раздумывал: просто проткнул его насквозь и забрал Карту себе.
Он зашелся в сиплом кашле.
– Я думал о нем, пока вынашивал план, как использовать Карту, чтобы возвысить мою семью. Но даже когда все удалось и Айони обручилась с Верховным принцем, я не испытал радости – лишь страх потерять все, что обрел. Я предал Элспет, потому что боялся… – его голос дрогнул, – что, если Айони не станет королевой, я окажусь убийцей… впустую.
Эрик остановился.
– Так что ты прав, – сказал Тирн. – Я слаб. Моя жена и дети знают это. Все знают это. Я слаб, и мои руки в крови.
Элм то проваливался в дремоту, то выплывал обратно.
– Добро пожаловать в наши ряды.
* * *
Лязг меча о прутья решетки вырвал Элма из сна. Дверь камеры с грохотом распахнулась, его руки связали за спиной, а потом, вместе с Эриком Спиндлом и Тирном Хоторном, вытащили из подземелья и поволокли вверх по длинной винтовой лестнице в море черных плащей. Он смутно узнавал тех, чьи пальцы впивались ему в кожу: это были дестриэры. Не только те, с кем он когда-то тренировался, но и старшие тоже.
То, как их кулаки вонзались в живот Эрика, подтверждало это.
– Предатель, – плевали ему в лицо.
Эрик молчал. Непоколебимый, несгибаемый. Даже Тирну достало достоинства не вскрикнуть, когда один из дестриэров впечатал его лицом в дверь замка.
Серый утренний свет заставил Элма поморщиться. Когда зрение наконец прояснилось, он увидел снег, укрывающий землю. Дестриэры, бывалые и новички, сидели на своих конях во дворе и ждали.
Во главе их черного строя возвышался Хаут: высокий, статный и прекрасный, в короне отца и темно-синем дублете с вышитым на груди золотым деревом рябины. Он крутил в пальцах Косу и глядел на пленников свысока.
– Твои мучения почти окончены, брат, – кивнул он, когда его зеленые глаза остановились на Элме. – Разбойник встретится с палачом. Но сперва… что скажешь насчет прогулки в город?
Его привязали к коню, словно только что забитого оленя. Он видел лишь землю: тропу под копытами. Почти вся она была укрыта снегом.
Всю дорогу он ощущал, как расползаются его раны, как разрастаются синяки. Когда проселочная дорога закончилась, и до его слуха донесся звонкий цокот копыт по булыжной мостовой, он понял: они на Рыночной улице. Он дернулся в путах, пытаясь поднять голову. Красные и золотые ленты развевались на дверных косяках и фонарях.
– Какой сегодня день? – хрипло выдохнул он.
Рядом ехал Линден. Он наклонился и ударил Элма дубинкой по затылку.
– Солнцестояние, – в его голосе сквозила насмешка.
Перед глазами у Элма помутилось, липкое тепло потекло по волосам.
Очнувшись, он понял, что кони остановились. Грубые руки развязали его, выдернули из седла и поставили на слабые ноги. Его обмороженные ступни вопили от боли.
Над ним возвышались башни замка Ю.
Дверь была распахнута, не заперта на задвижку, как обычно оставлял ее Джон Тисл. Когда
