из комнаты.
– «Пусть необъятна ночь и одинок твой дом, еще идут старинные часы». Привет, дорогая, – ее настроение было явно приподнятым.
– Все в порядке?
– Не могу, – усмехнулась она, – крутится эта песня на языке сегодня целый день, представляешь, как с утра по радио услышала, так до сих пор не могу отвязаться.
– Ну, неплохая песня, – я оглядывала ее, – а вообще, как дела? Ты какая-то очень радостная!
– Ох, Ксюшка, – она широко улыбнулась, – девочка моя дорогая, ты не поверишь, но я, кажется, тоже замуж выхожу!
Я открыла рот и смотрела на нее распахнутыми глазами:
– Э-э-э… это как? За кого? Неужели за… Андж…
Бабушка тут же изменилась в лице:
– Нет, слава богу, но, знаешь, ты сейчас сказала, и я поняла, как долго об этом мечтала. Засыпала с этой мыслью и просыпалась, засыпала и просыпалась… Господи боже. Сколько же времени даром утекло, сколь-ко… Ты молодая еще, ты, конечно, поймешь, но не сможешь почувствовать. Прости, детка, но так и есть. Это возможно полностью почувствовать, только прожив много лет и поняв ценность времени. В юности эта ценность не ощущается. Видимо, в нас так природой заложено. Молодыми мы всегда время транжирим, потому что его много – бери, черпай большой ложкой. Что там – здоровый, молодой, цвети, сияй! Это если без войны. С войной все иначе – время сжимается, уплотняется, отливается в пули чужих смертей, промеж которых где-то лежит до поры затерянная и твоя смертушка. Там это тоже чувствуется. Но и это меня тогда не «взяло», не научило. А жаль, сейчас – ужасно жаль.
– Ба… – я была немного сбита с толку ее откровениями и не очень понимала, к чему она это говорит и что происходит. Густой туман тревоги стал подниматься от пяток к затылку.
– Все хорошо, Ксюш, все хорошо, – она поспешила меня успокоить.
Мы все так и стояли в прихожей:
– Может, на кухне поговорим? Я тебе ужин погрею.
– Я заходила к Смоличам, они меня кормили. Точнее – я их. В общем, Ксень, – бабушка говорила с внутренним напряжением, – официального предложения он мне еще не сделал, но… это Вася.
– Вася? – нелепо переспросила я. – В смысле – дед Вася? Что ты имеешь в виду?
– Пойдем ко мне в комнату, – она включила свет и указала мне на кресло, сама села на диван, – прости, нет у меня никакого проекта, – покачала головой, – мы встречались с твоим дедом по вечерам. Тайно. Знаешь, после Варшавы мне казалось, что жизнь вывернулась наизнанку – то, что было белым – оказалось черным, а то, что было серым – стало вдруг ярким. Будто шоры спали, когда я увидела и узнала настоящего Анджея. И узнала то, что должна была узнать и почувствовать еще там, в дедовом доме, но не смогла – слишком мне было плохо тогда, и не замечала я, как ходил он тогда будто в воду опущенный под тяжким бременем своей вины. Мне просто не до того было.
А сейчас я Анджею даже благодарна за его запоздалые откровения и ужасно жалею, что мы не встретились с ним раньше – возможно, тогда с Васей у нас было бы больше времени! Какая же я все-таки трусиха! Все вымечтывала себе встречу со своим обожаемым идеалом, все гадала – как оно случится, и боялась, и так и эдак прокручивала в голове, проживала мысленно раз за разом – чушь!
Не бойся ничего, Ксюшка, ни-че-го не бойся! На страхе люди теряют самое дорогое – время. Его не купишь, не выиграешь, не украдешь. Всегда только знаешь – сколько его у тебя было и никогда – сколько осталось. Дожить до ста… многие, наверное, хотят до ста, если в здравом уме и крепком теле… Только вон Оля, помнишь, я рассказывала – напарница моя по снайперскому делу, в землю легла почти девочкой. Тогда казалось – чуть за двадцать – взрослая женщина, а сейчас понимаю – девчонка совсем. Смерть она, знаешь, по своим правилам играет. И время с ней в сговоре.
– Ба, это ты к чему? – я немного потеряла нить разговора.
– Зафилософствовалась, – она откинулась на спинку дивана, – это я к тому, что старайся слушать вот тут, – и положила руку к себе на грудь, – душу свою слушай. Она никогда не врет, и не плети кружевных фантазий, потому что в них, как в паутину, попасть совсем недолго. Я вот только сейчас, а годков-то мне знаешь сколько? Из этого клубка выбралась. И поняла, кого на самом деле очень люблю. Да и любила все эти годы.
– Дед Васю? – я поджала колени к подбородку.
– Да, – просто ответила бабушка, – слава богу, что хватило его большого сердца простить меня, не разлюбить. Удивительный он все-таки парень!
– Бабуль, – я улыбнулась, – ну он уже дед, а не парень.
– А, брось, – она подтянула маленькую подушку под спину, – для меня он как был парень, так и остался. Несмотря на то, что дед. И, кстати, дед он отличный!
– Самый лучший! – подтвердила я. – Вы и правда поженитесь?
Бабушка глянула в окно:
– Надеюсь, он не передумает. Хотя я бы на его месте…
– Дед Вася не передумает! – твердо сказала я.
– Вот и хорошо, – бабуля откинула голову на подушки.
Помолчали. Я увидела, что бабушка потихоньку начинает дремать, тихо встала и накрыла ее легким пледом.
И только я на цыпочках стала выходить из комнаты, как затрезвонил телефон. Бабушка дрогнула:
– А?
– Спи-спи, я возьму, – и пошла к аппарату, – але?
– Ксенья? – послышался близкий-далекий знакомый голос.
Меня мгновенно прошило жаром насквозь.
– Вацлав? – и в голове тут же закрутились мысли – «ведь не было же межгорода, обычный звонок!».
– Привьет, – в его голосе слышались музыкальные радостные нотки.
– Привет, – ответила я, преодолевая внутреннее возмущение, мы же… с ним договаривались, я же просила мне не писать, не звонить. И он согласился! Согласился ведь!
– Я помню о нашем статус-кво…
– О чем? – я старалась говорить спокойно, но, вероятно, мое возмущение все равно было слышимым.
– Ты мне сказала, – его русский стал значительно лучше, – что, если я буду в Минске, ты можешь показать город, как и обещала когда-то…
– Да, но…
– Я в Минске, – перебил он, – приехал на Новый год.
Я хлопала губами, но изо рта не вылетало ни звука. В Минске?!! Ты в Минске?! Я молчала.
– Ксенья?!
Я кашлянула:
– Д-да?
– Я тебя расстроил, что приехал? – посерьезнел он. – Послушай, ты не должна…
– Господи… – полушепотом сказала я.
Бабушка подошла и встала рядом, опираясь на стену:
– Это кто?
Я закрыла трубку рукой и выговорила скороговоркой:
– Вацлав,
