он украдкой заглянул за стену. Один взгляд – и он пронзительно завизжал от ужаса, плюхнулся на задницу, пальцем тыча куда-то за стену, лицо его было бледным, как у мертвеца. Из-за стены, оглушая хлопаньем крыльев, взметнулась стая ворон, однако, полагаясь на численное преимущество, далеко они не улетели, а уселись на засохшие ветви старого дерева, росшего на околице, и, упитанные, принялись пожирать глазами новоприбывших.
Чэн Фэнтай подошел, бросил мимолетный взгляд, отступил на два шага и вздохнул. Работникам он приказал накрыть останки рисовой соломой и досками, а сам ждал неподалеку, прислонившись к машине. Вдали ласково светило закатное солнце, повсюду буйно зеленела трава, сбивались в кучку тростниковые суторы, а деревня обратилась могильником, пристанищем духов. И казалось, что на этой дороге, на всей огромной земле лишь они одни еще живы.
К полудню следующего дня Чэн Фэнтай со спутниками добрались до расположения части Цао Гуйсю. Тот умел получать удовольствие от жизни и лагерь свой разбил рядом с поселком, сам же с подчиненными разместился в доме старосты. Чэн Фэнтай ехал день и ночь и за эти сутки не встретил на дороге ни единой живой души, так что при виде шумной солдатни душу его вдруг обожгло теплом. Обменявшись приветствиями, они с Цао Гуйсю сели беседовать за чаем. Цао Гуйсю бросился листать привезенные Чэн Фэнтаем книги – раздобыть их было непросто, некоторым недоставало обложек, другие представляли собой конспекты студентов, а по-английски те писали неразборчиво. Просмотрев пять или шесть страниц, он поднял голову:
– А мой адъютант?
Чэн Фэнтай ответил:
– Ему в дороге несладко пришлось, от увиденного чуть ли не все кишки выблевал. Я велел ему помыться и переодеться, сейчас подойдет.
Цао Гуйсю недобро усмехнулся:
– Неплохие виды по дороге, не так ли?
Чэн Фэнтай его не понял. Опустив голову, Цао Гуйсю хохотнул и продекламировал строчки из стихотворения:
Прошла погибель по горам, спустилась по реке, Густой травой зарос весь город по весне[103].
– Верно говорю, дядюшка?
Чэн Фэнтай едва заметно улыбнулся, точно на шаловливого ребенка любовался, но дальше развивать его поэтическую мысль не стал. Пока они говорили, как раз подошел Лаюэ Хун, и хотя выдали ему поношенную да помятую военную форму, а цвет лица его казался чересчур нездоровым, он по-прежнему держался молодцом. Цао Гуйсю оглядел его: они как-то пересекались на семейном торжестве председателя Суня, но тогда Лаюэ Хун был в театральном гриме, и теперь Цао Гуйсю совершенно его не узнавал.
– Из труппы «Шуйюнь»? Посохом семьи Шан владеешь?
– Знаю первые девять приемов, – ответил Лаюэ Хун.
В доме старосты ничего похожего на оружие не нашлось, и в конце концов адъютант приволок дверной засов. Цао Гуйсю отдал приказ:
– Покажи.
Засов оказался тяжелым и коротким, в руках он лежал плохо, да и Лаюэ Хуна еще мутило после изматывающей дороги, и он чувствовал, что выступил не лучшим образом.
Цао Гуйсю сказал Чэн Фэнтаю:
– С Шан-лаобанем не сравнится.
Чэн Фэнтай улыбнулся:
– И все же он считается одним из самых выдающихся в своем поколении.
На это Цао Гуйсю полушутливо заметил:
– Если бы Шан-лаобань пришел ко мне, я сразу сделал бы его командиром батальона.
Чэн Фэнтай не смог себе вообразить Шан Сижуя где-либо еще, кроме как на сцене, и рассмеялся:
– Дай Шан-лаобаню неделю, и он в один рот опустошит все твои зернохранилища.
Цао Гуйсю и сам видел, как в юности Шан Сижуй ел и пил сколько влезет в резиденции командующего Цао, а потому тоже расхохотался и, повернувшись к Лаюэ Хуну, спросил его снова:
– А «Маневр пустого города» и «Битву при Динцзюншане» исполнить можешь?
Лаюэ Хун был хорош в амплуа ушэн, а вот арии лаошэнов давался ему, пожалуй, не так легко. Но услышав, какие пьесы назвал Цао Гуйсю, он сразу понял, что тот любитель и в опере не разбирается, а значит, можно обвести его вокруг пальца. Он запел во весь голос, не допустив ни единого промаха. И в самом деле, слушая его, Цао Гуйсю беспрестанно кивал, а по лицу Лаюэ Хуна невольно расплылась улыбка. Увидев, что дело идет на лад, Чэн Фэнтай усмехнулся:
– Поначалу этого паренька выворачивало наизнанку без остановки, стоило ему увидеть трупы, я уж испугался, что он тебе не подойдет.
Цао Гуйсю на это ответил:
– Это за недостаток не считаем, насмотрится еще, пообвыкнет. Однако теперь я ввел новое правило: необходимо выдержать экзамен, тогда сможешь остаться. – Он взглянул на Лаюэ Хуна: – Грамоте обучен?
– Имя свое знаю, – сказал Лаюэ Хун.
Цао Гуйсю подозвал адъютанта:
– Отведи его и обучи иероглифам, если к завтрашнему дню будет знать десять, останется.
Покончив с распоряжениями, дядя и племянник сели за стол, за едой они обсудили домашние дела, выпили немного, но о пещере Люсянь или Кудзё не обмолвились ни словом, зато договорились, что после обеда Цао Гуйсю покажет Чэн Фэнтаю лагерь. Увидев, как спокоен Цао Гуйсю, Чэн Фэнтай, разумеется, с радостью отдал себя в полное распоряжение хозяину. Пообедав, они вышли из дома, и Цао Гуйсю сказал:
– Младший дядюшка слишком долго сидел в машине, давайте-ка проедемся верхом.
Только Чэн Фэнтай уселся в седло, как из-за лошадиного крупа выскочила маленькая старушка, от испуга лошадь взбрыкнула, и Чэн Фэнтаю стоило немалых сил ее успокоить. Стоявший рядом Цао Гуйсю не разглядел даже, кто пришел, однако руки его действовали быстрее головы, он одним махом выхватил пистолет, старушка же, признав в нем военного, ухватилась за кожаный ремень Цао Гуйсю и рухнула на колени, повторяя себе под нос:
– Командир, сделайте милость! Отпустите моего сына! Он еще молодой совсем! Жениться даже не успел!
Цао Гуйсю перевел дух, одной рукой убрал пистолет, а другой поправил фуражку и метнул взор на адъютанта. Тот покрылся ледяным потом. Пусть о Цао Гуйсю не скажешь, что народ он любит как детей родных, но и дурными привычками, свойственными военачальникам, не страдал. Захватив городок, никаких преград он устанавливать не стал и запреты не вводил, так что для всех стало неожиданностью, что какая-то старуха способна учинить беспорядки. Адъютант шагнул вперед и оттащил старушку, но та не желала вставать с колен, а распласталась по земле в поклоне:
– Командир, отпустите моего сына! Отпустите сына!
Адъютант узнал имя старухи и шепнул Цао Гуйсю что-то на ухо. Тот вернул пистолет за пояс.
– Мамаша! Твой сын преступление совершил! Никак его тебе не вернуть!
После этих слов из глаз старухи хлынули слезы, и она вновь бросилась к ногам Цао Гуйсю, требуя вернуть ей сына. Цао Гуйсю наклонился к ней
