все же застрелить из пистолета и заколоть кинжалом не одно и то же!
Японцы стояли на коленях со связанными за спиной руками, безвольно подставив шеи под смертельный удар. Адъютант вышел вперед и показал пример, перерезав горло одному из них. Мертвец рухнул на землю в полной тишине. После этого адъютант пихнул нож Сяо Цяню, тот долго размахивал дрожащими руками, а японец сверлил юношу страшным взглядом, в глазах его полопались сосуды, и те налились кровью. Он до ужаса напоминал злого духа, и Сяо Цянь, залившись слезами, никак не решался нанести удар. Юнцов этих было жалко, дома они разве что кур да уток резали, на свиней рука у них уже не поднималась, и чем больше они задумывались о том, что им предстояло совершить, тем сильнее страшились, липкий ужас перекидывался с одного на другого подобно зевоте. Каждый дрожал пуще товарища, и их гордость за недавнюю победу в борьбе стремительно утекала сквозь пальцы.
Цао Гуйсю вытащил пистолет и выстрелил под ноги Сяо Цяню с сердитым окриком:
– Быстрее!
Утирая сопли вперемешку со слезами, Сяо Цянь закрыл глаза и неумело ткнул ножом, попал по сосуду, и во все стороны брызнула кровь, окропив солдатам брюки, однако те не испугались и не отступили. Стоило только начать, и дальше кинжал входил в плоть гладко, как в масло, солдаты передавали его из рук в руки, пока все шестеро японцев не были казнены. Последний из них не выдержал, с губ его срывалась беспорядочная японская речь, и хотя солдаты не понимали, что он говорил, им было ясно: молит о пощаде. Громко завывая, он бился лбом о землю, крики его пугали. Новобранцы уже не боялись убивать, но плачущий солдат заставил их замереть в нерешительности.
Цао Гуйсю рассмеялся:
– Умоляет взять его в плен! Напоминает мне о Женевской конвенции. – Он громким голосом спросил у солдат: – Знаете, что такое Женевская конвенция?
Солдаты как один замотали головами. Цао Гуйсю пристально взглянул японцу в глаза:
– И не надо вам этого знать, пустой звук!
От бессердечия Цао Гуйсю у японца кровь застыла в жилах, в страхе он закричал что было сил. Кто сказал, что японцы не страшатся смерти? Когда наступает смертный час, боятся все, а этот от страха еще и обмочился – жалкое зрелище! Таких трусов Цао Гуйсю презирал, он резко бросил что-то на японском, голос его царапал, точно разбитое стекло, и от его слов японец замер, затем медленно-медленно выпрямился и запрокинул голову, прекратив рыдать и вырываться.
Чэн Фэнтай насмотрелся на смерть вдоволь. Не проронив ни слова, он развернулся и зашагал прочь. Цао Гуйсю приказал солдатам:
– Трупы обчистить с ног до головы, чтобы никакая мелочь не выдала!
Он в несколько шагов догнал Чэн Фэнтая, лицо младшего дядюшки застыло в напряженной маске. Цао Гуйсю усмехнулся:
– Японцы ведь и дядюшке успели насолить, так неужели теперь рука на них не поднимается?
Сосредоточенно сдвинув брови, Чэн Фэнтай бросил на него быстрый взгляд, к губам он прижимал белый носовой платок, от заполнившего ноздри запаха крови его выворачивало наизнанку. Цао Гуйсю сказал:
– Меня тут винить не за что, если оставить пленных для переговоров с японцами, командующему Цао это только свяжет руки, лучше все подчистить.
Чэн Фэнтай спросил:
– И все же чего старший молодой господин хочет от меня? Если вопрос в деньгах, мы договоримся.
– А разве я не говорил уже? – удивился Цао Гуйсю. – Я хочу смерти Кудзё.
Когда они пришли в лагерную палатку, Цао Гуйсю отослал всех прочь, а охрану выставил подальше, после чего бережно извлек на свет промасленную кальку с нанесенным на нее чертежом и карандаш и почтительным жестом пригласил Чэн Фэнтая сесть. Тот с первого взгляда узнал чертеж и прекрасно понял, что Цао Гуйсю имел в виду. Случившееся недавно – это не только тренировка новобранцев, но и демонстрация Чэн Фэнтаю: он, Цао Гуйсю, готов сопротивляться Японии до конца. Чэн Фэнтай сел за стол и попытался успокоить разум, но сцены прошлого одна за другой вставали перед его внутренним взором и ранили душу: кровь Шан Сижуя, револьвер Чача-эр, белая перчатка в руке Чэн Мэйсинь, которую та так отчаянно сжимала, разбитая цветочная ваза… Все эти видения слились в одно под лучами закатного солнца, обратившись карканьем воронов.
Чэн Фэнтай сказал просто:
– Вся моя жизнь и семья здесь.
Взгляд Цао Гуйсю сверкнул.
– Многое я не могу рассказать младшему дядюшке, это военная тайна. Но ручаюсь: одним росчерком карандаша младший дядюшка совершит подвиг и во имя страны, и во имя народа!
Чэн Фэнтай произнес с насмешкой:
– Брось ты это! Во имя страны и народа… Я молиться не перестану, если спасу хотя бы свою семью!
Цао Гуйсю сказал необычайно серьезно:
– После случившегося командующий Цао порвет со мной все связи, тебя же не тронут, ты его шурин, и Саката не посмеет ничего тебе сделать.
Трудно сказать, посмеет Саката или нет, японцы в Китае не считаются ни с чем. И все же лучше рискнуть, чем стать изменником родины под давлением Сакаты, всю жизнь провести так, что страшно вспомнить на смертном одре. И когда в установленный час пещера Люсянь рухнет, не выдержав боя, он обвинит вдобавок Кудзё в том, что тот лишил его средств к существованию! Цао Гуйсю с отцом не ладили, их взаимная неприязнь давно уже очевидна, и вспыхнувшая между ними вражда навряд ли затронет младшего дядюшку. Чэн Фэнтай взял карандаш, с торжественным видом сделал отметку и твердым голосом провозгласил:
– Героем быть тяжело, но еще тяжелее – предателем. Да, я правда дорожу жизнью и страстно желаю богатства, но заряжать японцам винтовки – нет, на такое я не способен.
Не отрывая взгляда от чертежа, Цао Гуйсю усмехнулся:
– Младший дядюшка пусть и гибок, но в серьезных делах стоит, расправив плечи, а это проявление истинного героизма.
И пяти минут не прошло, как Чэн Фэнтай сделал все необходимые пометки на чертеже, в тот же миг Цао Гуйсю потянулся за бумагой. Чэн Фэнтай же прижал ее к столу, не отдавая, два человека встретились взглядами, на лицах их застыло необычайно серьезное, даже торжественное выражение. Чэн Фэнтай проговорил:
– В военном деле я не разбираюсь. Ты ничего не говоришь, а я ничего и не спрашиваю. Если в самом деле выйдет одним ударом расправиться с Кудзё, то Саката лишится покровителя и я еще могу спастись. Но если Кудзё вернется живым, на меня падет подозрение, и тогда мы не только курицы не украдем, но потеряем в
