радостно кивнул.
После завтрака, когда еще только светало, Цао Гуйсю лично проводил Чэн Фэнтая за пределы городка, по дороге у них нашлось время еще раз обговорить подробности будущего великого дела. Чэн Фэнтай усмехнулся:
– Говорил, что не хочу уезжать за границу, но когда все закончится, так или иначе придется.
Цао Гуйсю ответил:
– Это еще неизвестно. Если командующий Цао однажды предаст родину, японцы пожалуют тебе звание поставщика императорского двора.
Чэн Фэнтай воскликнул:
– Пощади меня! Если наступит такой день, мне тем более надо будет бежать!
Цао Гуйсю помолчал немного, затем по-дружески положил руку Чэн Фэнтаю на плечо:
– Не имеет значения, увенчается наше дело успехом или провалится, неприятностей на младшего дядюшку я не навлеку.
Слова эти Чэн Фэнтай хоть и принял во внимание, но нисколько им не поверил. Он сел в машину, собрался уже отправиться в дорогу и тут заметил, что Цао Сымэй не только не собирается отблагодарить его за участие и попрощаться, но, напротив, стоит позади Цао Гуйсю с таким видом, точно знать его не знает, – за одну ночь он вжился в роль адъютанта. Что за бесчувственный, неблагодарный мальчишка! Изначально Чэн Фэнтай не собирался ни о чем с ним разговаривать, но, увидев такое отношение, нарочно его окликнул, чтобы подколоть:
– Эй, актерчик! Неужто ты в труппе «Шуйюнь» правда не выучил иероглифов? А кто же тогда обычно читал Шан-лаобаню газеты за кулисами?
Цао Сымэй вспыхнул и бросил смятенный взгляд назад, боясь, как бы Цао Гуйсю их не услышал. Чэн Фэнтай больше ничего не сказал, а холодно усмехнулся и приказал Лао Гэ трогаться.
Автомобиль выехал за город, все шло благополучно, за исключением лишь одного: работники перешептывались и поглядывали украдкой на Чэн Фэнтая, точно обсуждали какие-то щекотливые темы. Чэн Фэнтай отдыхал, смежив веки, с величественным и непоколебимым видом он обратился к ним:
– Коли есть что сказать, так говорите, что вы ходите вокруг да около.
– Второй господин, быть может, мы и обознались, вы уж не принимайте за правду, – заговорил нерешительно один из работников, – в лагере старшего молодого господина Цао мы заметили нескольких солдат, очень похожих на разбойников, что ограбили нас тогда.
Чэн Фэнтай резко распахнул глаза:
– Внимательно рассмотрели их?
Работник ответил:
– Те солдаты, заметив нас, опустили головы и скрылись, больше мы их не видели.
Чэн Фэнтай велел Лао Гэ остановиться. Если поразмыслить, Цао Гуйсю не составило бы труда выяснить, в какое время и какими путями Чэн Фэнтай перевозит товар, ну а подстроить затем нападение, воспользовавшись чужими руками, и того проще. Неудивительно, что в прошлом Цао Гуйсю вел себя с ним резко и прямо, зато после свадьбы третьей барышни Цао отношение его разительно переменилось, на бракосочетании он даже встал навытяжку да честь ему отдал, как полагается! Да разве Цао Гуйсю ему, Чэн Фэнтаю, честь отдавал? Нет, привечал он его деньги! При одной мысли об этом Чэн Фэнтай зубами заскрежетал от ярости, но злился он не из-за потерянных денег, а потому, что Цао Гуйсю, замыслив поживиться за его счет, отнял людские жизни, убил самых лучших его работников. Однако это дело прошлых лет, сейчас они стали союзниками. Поворачивать назад, чтобы свести счеты, – только искать неприятностей, никакого смысла в этом нет. Он приказал Лао Гэ ехать дальше, а работникам будто между делом сказал:
– Я знал об этом. Отряд, похитивший у нас товар, старший молодой господин принял к себе в прошлом году.
Работники приняли его слова за чистую монету и больше допытываться не стали. Притихнув, Чэн Фэнтай размышлял, охваченный праведным гневом: с самого начала он понял, что Цао Сымэй – человек, далекий от скромности, боялся еще, что тот доставит Цао Гуйсю неприятности. И напрасно, эти двое – один с камнем вместо сердца, другой с руками по локоть в крови – друг друга стоили! Кто кого укусит, тот и станет заступником народа!
Голова Чэн Фэнтая по дороге домой была забита тяжелыми думами, однако и Шан Сижую в Бэйпине пришлось столкнуться с непростым делом. Шан Луншэн позвал брата к себе домой, за чашкой чая они сидели вдвоем. За окном накрапывал мелкий дождик, а из спальни доносилось покашливание мужчины и женский шепот. Шан Сижуй наблюдал за каплями дождя и долго-долго молчал, то ли и в самом деле не слыша посторонних голосов, то ли притворяясь глухим. Сыси-эр все же окончательно рехнулся и скончался. Покуда он был жив, артистические круги не очень-то охотно ему помогали, тяготились его обществом – считали, что он сам виноват в своем нынешнем положении, да и угодить ему было невозможно. Когда же Сыси-эр умер, театральный мир вдруг вознамерился проводить его со всеми полагающимися почестями, устроить пышные похороны. Однако организацию похорон каждый скромно уступал другому, по большей части из-за денежного вопроса. Шан Луншэн предлагал следующее: чтобы труппа «Шуйюнь» сама вызвалась проводить Сыси-эра. Шан Сижуй ничего на это не ответил – он ничем не хотел заниматься. После всего, что сделал ему Сыси-эр, протянутая тому в трудную минуту маньтоу уже считалась проявлением высшей степени человеколюбия, большего между ними быть не могло.
Шан Луншэн сказал:
– Я знаю, что за человек был Сыси-эр, все те годы, что ты провел в Бэйпине, он всячески изводил тебя.
Шан Сижуй шмыгнул носом и разговор поддерживать не стал. Шан Луншэн продолжил:
– Но это не ради него, а ради меня.
Шан Сижуй обернулся и недоуменно взглянул на Шан Луншэна. Тот сидел, широко расставив ноги, ладонями опираясь о колени, с величественным, едва ли не внушающим трепет видом. Тут кто-то откинул бамбуковую штору, заслоняющую вход в спальню, и оттуда вышла накрашенная по последней моде красавица, в руках она держала медный тазик для умывания. Слегка кивнув Шан Сижую, она, не обращая внимания на дождь, выплеснула грязную воду под корни сливового дерева. Зоркий Шан Сижуй заметил, что вода в тазу была кроваво-красного цвета. Когда женщина возвращалась со двора, он не удержался и бросил на нее осторожный взгляд. Обстоятельства нынешнего визита Шан Луншэна в Бэйпин сразу показались ему странными, словно старший брат приехал в город с каким-то тайным заданием: труппу семьи Шан он бросил в Тяньцзине, сам заявил, будто приехал к брату на гастроли, но на сцене показывался редко, а с Шан Сижуем почти не встречался. Жил он в пустом доме в хутуне Наньлогу, выложив за него внушительную сумму. Давно уже Шан Сижуй слышал доносящийся из комнат женский голос. Наверняка принадлежал он красавице, что показалась ему сегодня. А теперь в спальне скрывался еще
