в дураках, ошибки нет. Лао Ся продолжал:
– Успокойтесь все, успокойтесь! Я понимаю, что вами движет чувство справедливости, только бедняк способен на сочувствие к другому бедняку! Но вот в чем загвоздка: убьешь хозяина Чжана, возникнут хозяева Чэнь да Ван; избавишься от главнокомандующего Ли, объявятся командующие У да Чжэн. Мир наш кишит милитаристами и капиталистами, только сокрушив классовую систему, мы избавим простой народ от страданий!
Эти рассуждения о сокрушении классовой системы Чэн Фэнтай уже слышал от Чача-эр, они-то и стали предзнаменованием их будущих разногласий. Вдруг ему стало совсем невесело, обратившись к Цао Гуйсю, он проговорил:
– Если уж мы заговорили о капиталистах, то и я один из них. Получается, и меня надобно сокрушить?
Цао Гуйсю спал с лица, семья-то его как раз сколотила состояние на службе в армии, бывало и такое, что они насильно забирали парней к себе в войско, так что он подозвал адъютанта и отдал ему приказ:
– Передай Лао Ся, чтобы говорил по делу! Хватить нападать на своих же!
Адъютант отправился на сцену с приказом. Лао Ся выслушал его, склонив голову набок, обернулся к зрителям и заговорил уже по-другому:
– Разумеется, дела следует решать в порядке их срочности и важности, сейчас наш главный враг – японцы. Мы должны образовать единый антияпонский национальный фронт[108], объединить наши силы. Пусть даже милитаристы с капиталистами встанут на нашу сторону.
Чэн Фэнтай все прекрасно понял: значит, сперва они с ним объединятся, а потом его же и уничтожат. Как подумаешь об этом, аж тошно становится. Хорошо, что на сцене начался следующий акт, и Чэн Фэнтай хоть ненадолго отвлекся от своих подозрений. Дальнейшие перипетии сюжета впечатляли не в пример больше двух предыдущих сцен: главный герой, третий сын семьи Ся, или Ся Лаосань, так и не сумел отомстить за братьев и угодил в тюрьму по сфабрикованному делу. За решеткой, где он провел полгода, Ся Лаосань познакомился с мудрецом, чьи мысли занимала новая идеология, и ему посчастливилось постигнуть истинное знание. Встреча мудреца и Ся Лаосаня была подобна прикосновению небожителя к неотесанному камню, с того момента в Ся Лаосяне пробудилась страсть к учебе. Под влиянием мудрого наставника после освобождения он бросает все силу на учебу и воспитание окружающих, пока японцы не вторглись в Китай и его наставник не сгинул в пламени войны. Рискуя жизнью, Ся Лаосань вызволяет тело наставника и хоронит его со всеми почестями. А затем, оставив семью и учебу, отбрасывает в сторону кисть и берется за оружие, полностью посвятив себя войне против агрессора. Персонажи пьесы были яркими и запоминающимися, а сюжет столь закрученным, что в ней даже прослеживалось что-то из истории мести графа Монте-Кристо. Можно сказать, это был лучший из всех драматических спектаклей, что Чэн Фэнтай когда-либо видел, он увлек его настолько, что он позабыл уже о затаенной угрозе собственного уничтожения и оживленно обсуждал с Цао Гуйсю увиденное.
Цао Гуйсю самодовольно заявил, что пьесу Лао Ся написал в одиночку, и Чэн Фэнтай с улыбкой заметил:
– Мог в большом городе стать драматургом.
Цао Гуйсю с ним не согласился:
– И какую пользу принесут его пьесы там? Здесь, у меня, он проявит себя в полной мере!
Похоже, Лао Ся пользовался среди солдат большим авторитетом и отвечал за идеологическую часть. Впрочем, за его талантом Чэн Фэнтай разглядел кое-что еще: речи Лао Ся вел чрезвычайно подозрительные, сам Чэн Фэнтай уже имел дело с «той стороной», и «тамошние» манеры были ему хорошо знакомы. Замешкавшись на мгновение, он прошептал:
– Хочу кое-что сказать… Если ошибаюсь, вы уж, старший молодой господин, меня не ругайте.
Цао Гуйсю кивнул:
– Прошу вас, младший дядюшка, говорите.
Чэн Фэнтай решился:
– Этот Лао Ся, кажется, слегка… – он цокнул и усмехнулся несколько отстраненно, – попал под влияние большевистских идей!
Цао Гуйсю как будто даже гордился тем, что статус Лао Ся раскрыли, он улыбнулся такой самодовольной улыбкой, что у Чэн Фэнтая волосы дыбом встали. То, что Цао Гуйсю ослушался отца и принял участие в японском сопротивлении, – большое дело, но если его заподозрят в связях с коммунистами, оно примет совершенно другой оборот. Чэн Фэнтай даже заерзал от беспокойства, и Цао Гуйсю схватил его крепко за руку:
– Младший дядюшка, не беспокойтесь! Я лишь воспользуюсь его запалом, но пропаганды в войсках не допущу. – И добавил с улыбкой: – Не так давно я просмотрел немало их книг, что до дисциплины и боевого духа, нам до них еще далеко, учиться и учиться! Мы страдать не хотим, духу нам не хватает, вот и воевать не умеем. Они же стойко переносят лишения!
Цао Гуйсю не стал вдаваться в детали, отчего национально-освободительная армия уступает коммунистам в вопросах боевого духа, он лишь грубо скопировал их способы морального воздействия на солдат. Кто знает, окажется ли этот шаг разумным, но в краткосрочной перспективе результаты он показал прекрасные. Чэн Фэнтай, хоть и не был работником просвещения, равно как и военным специалистом, все же настойчиво попросил Цао Гуйсю соблюдать осторожность и больше и говорить ничего не стал. После спектакля Чэн Фэнтай со своими людьми отправился в городок отдохнуть, а следующим утром, когда он собрался уезжать, Цао Гуйсю решил составить ему компанию за завтраком. Вместе с ним пришел и Лао Ся, испытав знания Лаюэ Хуна, он, положив обе руки на плечи юного актера, подтолкнул того к Цао Гуйсю и сказал одобрительно:
– Командир, это многообещающий талант! И десять иероглифов выучить за вечер ох как непросто, он же смог запомнить больше тридцати! Если в качестве адъютанта он вам не подойдет, отошлите его ко мне, я как раз в поиске помощника. Такой сообразительный одаренный ребенок уже за месяц выучится всему, что необходимо, и сможет приступить к работе!
Цао Гуйсю лишь отмахнулся от него палочками:
– Поменьше зарься на мое! Разве у солдата мозги как у свиней? Тебе подавай только моих людей?
Услышав это, Чэн Фэнтай понял, что судьба Лаюэ Хуна теперь в надежных руках. И в самом деле, Цао Гуйсю обернулся и сказал:
– Имя твое, Лаюэ Хун, звучит как-то развратно. Как тебя зовут по-настоящему?
Лаюэ Хун лишь покачал головой: рожденный в бедной семье, с детства от слышал в свою сторону лишь «котенок» да «щенок», и фамилию свою уже позабыл.
– Фамилию возьмешь мою. – Цао Гуйсю отломил кусочек маньтоу и проговорил с набитым ртом: – Раз ты вышел из двора Шан-лаобаня, а сейчас у нас четвертый месяц, будем звать тебя Цао Сымэй[109].
Не дожидаясь подсказки, Цао Сымэй
