полу, как карта сердца мальчика.
Мама Теда стояла в дверях, не понимая ничего, а мама Кристиана обернулась и улыбнулась: «Когда-нибудь вы будете хвастаться каждому встречному, что этот молодой человек сидел в вашем подвале и рисовал».
Надо отдать ей должное: она так никогда и не хвасталась. Даже когда Кимким стал всемирно известным. Она просто вышла из комнаты и увидела, что Тед, Джоар и Али сидят на лестнице — чтобы не мешать. И спросила, не голодны ли они. Али не смогла сдержаться: «Есть лазанья?»
Тогда мама Теда сделала нечто совершенно невероятное — улыбнулась.
— Ты та, которая съела всю мою лазанью? Я всё думала, куда она девается. Мои мальчики никогда особо её не любили.
— Это моя любимая еда в мире, — робко призналась Али.
— Лазанья? — удивилась мама Теда: она никогда не слышала, чтобы девочка-подросток так говорила.
Но та покачала головой и поправила:
— Ваша лазанья.
Мама Теда не знала, куда деваться. Это происходит, если ты не привык к комплиментам.
— Я могу научить тебя, — сказала она.
Али смотрела на неё так, будто ей только что пообещали научить вызывать котят из воздуха.
— Научить меня? Делать… лазанью?
— Это несложно, — улыбнулась мама Теда — и это была вторая её улыбка за вечер: Тед не помнил такого за многие годы.
Она пошла на кухню, Али потянулась следом — и лучшей лазаньи не было сделано ни в том доме, ни в каком другом. Тед и Джоар сидели на лестнице и слышали их смех, потом — как Али говорит о смерти матери, а мама Теда — о смерти папы Теда. Тед давно не слышал, чтобы мама говорила так много.
— Ты очень любила его? — спросила Али.
— Я люблю его очень. До сих пор, — ответила мама Теда.
— Быть взрослым ужасно? — спросила девочка.
— Невыносимо, — призналась мама. — Ты почти всегда и во всём терпишь поражение.
— Кроме лазаньи, — заметила девочка.
— Может, кроме лазаньи. Наверное, поэтому я её и готовлю. Хоть что-то одно, в чём я не плоха, — согласилась мама.
Тут Али сказала — будто делала совершенно объективное наблюдение:
— Вы неплохая мама. В вашем доме всё работает. Свет включается, туалет чистый, и в морозилке всегда еда.
Тед и Джоар сидели на лестнице и слышали, как мама Теда ответила:
— Вы знаете меня только через моего сына. Поэтому, конечно, думаете, что я хорошая мать. Но Тед — не моя заслуга. Он… маленькое чудо. Правда в том, что он дал мне куда больше любви, чем я ему.
Али долго думала, прежде чем сказать:
— Тед даёт всем больше любви. Но мне кажется, вы с ним дали друг другу одинаково: всё, что у вас было.
Потом они ели лазанью.
Мама Кристиана собрала рисунки Кимкима с пола подвала и осторожно вынесла их на утренний свет — в мир. И так началось следующее приключение.
Примерно через неделю Кимким сидел с друзьями на перекрёстке, обещая «завтра». Это была идея Теда: написать свои имена на четырёх камнях и закопать их в траве — там, где они выросли. Когда они снова встретятся — откопают. Они сидели рядом с грязными пальцами, и Али прошептала:
— Это была не я.
Но конечно, это была она. Так что они все пустили газы. Камни легли в землю — и это было последнее захоронение того года. Лето кончилось.
Тед сидит на крыше и говорит Луизе:
— Это может звучать как несчастливый конец — только если забыть, сколько раз в этой истории мы говорили тебе: кто-то смеялся. Сколько хороших «сейчас» это? У многих ли людей бывает больше?
Когда пришла осень, Сова снова преподавала историю искусства в старшей школе — но Кимким в класс больше не вернулся. Мама Кристиана каждый день ходила на могилу сына — пока однажды утром её там не оказалось. Она стояла во дворе школы в незнакомом городе, в нескольких часах езды, — и ждала Кимкима. Это была художественная школа. Директор сделал ей одолжение, но она настаивала, что сама делает одолжение школе. Директор засмеялся, — но однажды поблагодарит её. Он будет хвастаться этим студентом каждый день до конца своей карьеры.
Кимким попрощался с мамой рукопожатием — но она сделала нечто чудесное: обняла его.
— Прости, что я не понимала, — прошептала она ему на ухо. — Не будь как все дети! Не будь нормальным!
Кимким не хотел её отпускать — ей пришлось высвобождаться из его объятий. Дети не отвечают за счастье родителей — но всё равно стараются. В её квартире уже лежала целая стопка его рисунков — мама Кристиана завезла их, чтобы женщина поняла. Она поняла в конце концов. Даже демоны в её голове, наверное, тоже это поняли. Почти помирились с ней после этого.
Отец Кимкима отвёз его в художественную школу на своей ржавой машине. Они почти не разговаривали, но когда въезжали во двор, отец пробормотал:
— Надеюсь, ты знаешь — я никогда не стыдился тебя. Я стыжусь себя.
Кимким хотел объяснить всё, что чувствовал, но не нашёл слов, поэтому сказал самые большие, которые знал:
— Я люблю тебя и верю в тебя, папа.
Отец, наверное, сказал бы то же самое в ответ — если бы умел. Ему пришлось ехать домой на автобусе. Рисунок сына из больничной часовни висел на его кухонной стене как великое сокровище — остальная квартира была почти пустой. Только потом Кимким узнал: мама и папа продали почти всё, что имели, включая машину, — чтобы купить всё необходимое для художественной школы. Мама Кристиана тоже много помогла. Когда мужчины в порту узнали об этом, они организовали собственный сбор. Отец никогда не хвастался бы сыном — но его сослуживцы делали это за него. Один добрый поступок не перевешивает целой жизни дурных — но те мужчины были готовы попробовать. Они были жёсткими людьми с жёсткими судьбами. Но однажды в субботу они пойдут в музей и увидят картину — и это ощущение будет как рассвет в груди: что они были частью чего-то прекрасного.
Мама Кимкима так и не стала совсем целой — некоторые люди не становятся. Она всё чаще терялась на пути домой из магазина. Последний год провела в доме престарелых. Кимким присылал рисунки каждую неделю, она оклеивала ими стены. Он был рядом, когда она умерла
