class="p">— То есть суд забрал у вас права, потому что завидовал? — уточняет Тед.
— Именно. Это хорошая формулировка. Будем использовать её, — кивает мама Кристиана.
— Если у полиции собаки — я вам никогда не прощу, — выдыхает Тед, и Луиза вздыхает:
— Тед, ну пожалуйста, попробуй хоть немного не быть собой?
Он защищается:
— Это же твоя идея! Даже Али и Джоар не придумывали ничего настолько плохого!
Луиза шепчет маме Кристиана:
— Если нас остановят — скажу, что он меня похитил.
— Луиза! Это несмешно! — кричит Тед.
Но мама Кристиана находит это настолько смешным, что хихикает — и нечаянно очень резко жмёт на тормоз. Полицейская машина сзади едва не врезается в них. Один из полицейских выходит и подходит — спрашивает, всё ли в порядке.
— Оказывается, я или еду слишком быстро, или слишком медленно. Вам не угодишь… — с раздражением говорит мама Кристиана.
Полицейский немного колеблется.
— Куда едете?
— Он нас похитил, — немедленно говорит Луиза, кивая на заднее сиденье.
Полицейский смотрит на Теда — самого несчастного человека в мире, в грязном пиджаке, с заклеенными скотчем очками, с синяками и ссадинами на всём лице. Потом смеётся.
— Похититель. Конечно, конечно…
Желает им приятного вечера и уезжает. Тед не чувствовал себя настолько оскорблённым никогда в жизни. Женщины — старая и молодая — смеются так, что машина раскачивается. Ночь не такая уж плохая. Совсем не плохая.
Они останавливаются у музея. Луиза пролезает внутрь через окно туалета. Тед ударяется головой, когда ползёт следом, и снова заклеивает очки скотчем. Мама Кристиана находит свободное место на одной из стен. Именно там они вешают картину Кимкима. Садятся рядышком на пол и смотрят на неё.
— Ты по-прежнему думаешь, что это плохая идея? — спрашивает Луиза.
— Да! Тебе надо её продать, взять деньги и прожить блестящую жизнь, — отвечает Тед.
Она грустно качает головой.
— Это не сработает. Если я увижу в этой картине деньги — я увижу деньги во всех картинах. И тогда я никогда больше ничего не напишу.
Мама Кристиана сидит рядом — и наступает такая долгая тишина, что она чувствует: от неё, наверное, ждут чего-то. И делает то, что обычно делает: цитирует поэта. Томаса Транстрёмера:
— «Не стыдись быть человеком — гордись этим! Внутри тебя одно хранилище открывается вслед за другим — бесконечно. Ты никогда не будешь завершён — и это правильно».
Луиза обнимает себя. Тед тщательно протирает очки и говорит:
— Кимким бывало сидел у окна, смотрел на улицу и спрашивал: как остальные вообще могут выносить быть людьми?
— Что ты ему отвечал? — спрашивает Луиза.
— Я говорил: может быть, мы сможем этому научиться.
— Ты уже разобрался?
— Может быть, я на пути. Это всё, чем может быть кто угодно.
Тут лицо Луизы светлеет.
— На пути? Значит… больше путешествий?
— Заткнись, — улыбается он.
Она, конечно, не затыкается.
— Ей здесь место, — говорит она, глядя на картину.
— Тебе тоже, — говорит Тед.
Он говорил много хорошего — но, пожалуй, это рекорд.
— Что мы теперь будем делать? — спрашивает она.
— Ты меня спрашиваешь? Это же твоя идея! — обрывает он.
— Ну и что? Мне теперь сразу придумывать следующий план? Ты тут взрослый!
— Так я должен иметь план? Я не могу даже спать в поезде, чтобы ты меня не бросила!
— Я бросила тебя один раз. ОДИН РАЗ! Можешь уже перестать?
— НЕТ!
Луиза долго прячет взгляд в картине, потом тихо бормочет:
— Ладно. Больше не буду.
— Ладно, — ворчит Тед.
— Ладно! — повторяет она.
— Придумаем план, — раздражённо говорит он.
Как сказал бы папа.
Тут мама Кристиана прочищает горло, нежно кладёт руку на плечо Луизы и говорит:
— Дорогая моя, у меня есть предложение, что ты можешь сделать дальше…
Вот и счастливый конец.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
Сигнализация срабатывает, когда они собираются вылезать обратно через окно. В основном это вина Теда — так Луиза будет всем объяснять. Они выползают на траву и бегут к машине, переругиваясь. Мама Кристиана уезжает — как человек, которому точно не стоит иметь права. На следующий день местная газета пишет о взломе — но проходит несколько дней, прежде чем кто-то обнаруживает, что воры ничего не украли, а, напротив, кое-что оставили.
Когда история распространяется, её передают новостные выпуски по всему миру: всемирно известная картина, купленная на аукционе анонимным покупателем незадолго до смерти художника, неожиданно появилась в музее его родного города. Туристы едут со всех концов посмотреть на неё. Журналисты пытаются раскрыть правду — они называют это «обратным ограблением», — и несколько из них звонят владельцу аукционного дома, где Тед покупал картину.
И вот однажды владелец аукционного дома звонит Теду и говорит, что, к сожалению, потерял его телефонный номер. Тед поначалу не понимает, что тот имеет в виду. Тогда тот любезно объясняет: он любит искусство, любит его так сильно, что иногда теряет голову.
— Когда достаточно долго продаёшь картины за миллионы, начинаешь забывать, что всё началось с влюблённости. Но когда я прочитал о «Единственной в море», я вспомнил, как она мне нравилась. Я стоял и смотрел на неё часами, прежде чем мы её продали. Не потому что она совершенна — а потому что нет. Это одно из самых человеческих произведений искусства, которые я когда-либо видел. Я рад, что теперь она висит в музее. Некоторые произведения не должны принадлежать никому. Они должны принадлежать всем.
— Согласен, — говорит Тед.
Тогда мужчина повторяет:
— Так что, боюсь, я не могу найти ваш телефонный номер. И, боюсь, все документы о продаже с вашим именем куда-то исчезли. Так что когда журналисты будут звонить и спрашивать — я не смогу им помочь.
Потом вешает трубку. Картина остаётся в музее, и никто никогда не узнаёт, как она там оказалась. Это тоже становится неплохой историей.
Теду звонят ещё раз. Это проводник с поезда. У него до сих пор коробка с прахом художника — он пытался дозвониться до Теда с той самой ночи, когда тот убежал с поезда. В конце концов он нашёл женщину, которая взяла чемодан Теда и картину, — а у той сохранилась бумажка с его номером, которую он дал ей на перроне. Это… долгая история.
Проводник обещает передать прах Теду
