что скажет визирь, было очевидно, и тянуть время Суворов не позволил. Отрезал — или белый флаг на стенах, или штурм. Утром 9 декабря он созвал военный совет. Не только Потемкин, но и Александр Васильевич хорошо осознал, какими стали бы последствия отступления — учитывая заседавший в Систово конгресс. Все наши недруги ох как взбодрятся! Сразу усилят давление, а то и решатся выступить открыто. Поэтому «трудности большие, крепость сильная, гарнизон ее — армия, но русской силе ничто не должно противостоять!» Взять надо во что бы то ни стало.
10 декабря загрохотали 600 русских орудий, подавляя крепостную артиллерию. А 11 декабря на рассвете 6 колонн пошли на приступ. Схватка была жесточайшая. Турки отражали атаки, выплескивались на вылазки. Одну из колонн вместо раненого генерала возглавил бригадир Платов. С криком «С нами Бог и Екатерина» сам подхватил лестницу. На другом участке место убитого начальника занял священник Трофим Куцынский. Поднял над головой крест: «Стой, ребята! Вот вам командир!» Даже когда войска ворвались в город, драка кипела на улицах, защитники отбивались в домах. Одолели только к вечеру.
Победа далась дорого. Полегло 1879 солдат и казаков, 2703 было ранено. Но неприятелей погибло 26 тыс., 9 тыс. взяли в плен — из них 2 тыс. умерли от ран. Служить благодарственный молебен Суворов поручил раненому отцу Трофиму, с крестом, пробитом двумя пулями. А в донесении указал: «Нет крепче крепости, отчаяннее обороны, чем Измаил, падший перед троном Её Императорского Величества кровопролитным штурмом».
По всей России снова «головы кружились» от торжеств и празднеств. И наград для героев Екатерина не жалела. Учредила и специальный Георгиевский крест за взятие Измаила, для солдат — особые серебряные медали. Вдохновившийся Державин написал «Гром победы раздавайся…». Эти стихи, положенные на музыку, надолго стали неофициальным гимном России (официального-то еще не было). Да ведь и победа была совсем не рядовая. Из других вражеских крепостей — Бабадага, Мачина, Браилова — турки просто разбежались в ужасе. Вся их оборона была взломана. А послы Англии и Пруссии в Петербурге вскоре известили императрицу, что их державы «больше не настаивают» на своем посредничестве [2, с. 534].
Глава 31
Ясский мир
В войну очень вырос вес Александра Воронцова, президента Коммерц-коллегии. Ему подчинялись заводы, мануфактуры — а это было оружие, снаряжение. С финансами было туго, а он умел извлекать деньги будто «из ничего». Но Воронцов-то был лидером оппозиции, ярым либералом. Его соратник Шувалов, рассорившись с ним, свидетельствовал, что Воронцов получал крупные выплаты от Франции — и именно он старался помешать Потемкину в освоении Новороссии, распускал клевету о «потемкинских деревнях» и неготовности к войне. Получал немалые суммы и от Австрии, лоббируя альянс с ней. А Россию и русских презирал, называл «сумасшедшей страной и сумасшедшим народом» [101].
Он сохранил и привычки отца, «Романа Большого Кармана», не забывать собственный кошелек. Доверенных помощников отбирал лично. На «золотое дно», заместителем начальника (и фактическим начальником) столичной таможни поставил Александра Радищева, его брата Моисея — во главе второй по значению архангельской таможни. Александр в свое время окончил элитный Пажеский корпус, в группе лучших был направлен лично Екатериной в Лейпцигский университет, где набрался крайне либеральных идей. И не только идей. С другом Ушаковым шастал по борделям, оба подцепили сифилис. У Радищева сумели залечить, хотя он впоследствии заразил жену. А друг умер в страданиях, просил дать ему яда. Для Александра это стало колоссальным потрясением. Друг стал для него мучеником, а Церковь в лице священника, запретившего самоубийство, он возненавидел.
В Россию он привез и ненависть к крепостному праву (что не мешало ему владеть более 3 тыс. душ), к «деспотизму», чем понравился Воронцову. Состоял в ложе «Урания» вместе с Новиковым, публиковал в его журналах отрывки из будущего «Путешествия из Петербурга в Москву». Пользуясь высоким положением и богатством, он стал рулить в столичном литературном «Обществе друзей словесных наук». В журнале этой организации «Беседующий гражданин» издавал очень резкие политические статьи, перекликаясь с французскими революционерами. А поклонниками литературного общества были молодежь, студенты, офицеры, заражаясь фрондерством. Не для печати Радищев писал более крутые произведения, вроде оды «Вольность».
В свою таможню на мелкие должности он принимал работников типографии, позволяя подкормиться взятками. В 1789 г. вовсю шла война, а он выпустил брошюру «Житие Федора Ушакова» — вовсе не об адмирале, а об умершем от сифилиса друге, произведя его в «святые», в борца за свободу (от «гнета» университетских властей, возбранявших студентам разгул) и с отторжением Церкви. Радищеву все сходило с рук под покровительством Воронцова, читавшего и поощрявшего его творчество — в отсутствие Потемкина президент коммерц-коллегии подмял под себя Государственный совет, задавал там тон.
Летом 1790 г., когда столицу переполошила канонада под Выборгом и у Красной Горки, группировка Воронцова и Завадовского раздула панику. Убеждала, что город обречен, наличными силами отстоять его невозможно. Оба вельможи начали эвакуацию своих учреждений — видя это, кинулись уезжать и жители. Было ли это всего лишь ошибкой двух членов правительства? Можно усомниться. Нетрудно понять, какой резонанс вызвала бы сдача Петербурга в Европе, а в России подорвала бы престиж Екатерины. И именно в эти дни появилось «Путешествие из Петербурга в Москву»!
Между прочим, выплеснутой в книжке клеветой на отечественную действительность возмущался даже А. С. Пушкин, подробно разобрал ее. Но Радищева подвело то, что он хотел запустить свое творение как «легальное». На время изъяв самые крамольные места, провел текст через цензора Российской академии Козодавлева, своего товарища по Лейпцигу. «Путешествие…» поступило в академическую книжную лавку. А императрица, учредив академию, следила за ее новинками. Секретари это знали, брошюра легла на стол государыни.
Что ж, Екатерина видела, что творится во Франции. До нее доходили декларации революционеров. Параллели она разглядела. Оценила и то, в какой момент был вброшен подрывной материал с призывом к топору, с грязной клеветой на Потемкина. Отсюда и закономерный вывод — «бунтовщик похуже Пугачева». Государыня была оскорблена и лично, она же Радищева хорошо знала. Писала: «Грех ему! Что я ему сделала? Я занималась его воспитанием, я хотела сделать из него человека, полезного Отечеству» [102].
Писателя арестовали, а Воронцов… вдруг исчез. Только что занимал первое место в Государственном совете, и перестал приходить на заседания, в Сенат, появляться при дворе. Испросил отпуск «по болезни». Да, обделался он крепко. Паника с эвакуацией. Его линия в правительстве на союз с Австрией провалилась. С подрывной агитацией попался его близкий помощник — и он, и Дашкова читали книжку, хотя публично открестились. А при расследовании всплыла совсем уж некрасивая история.
