Европой, что он — пленник. О помощи взывали к монархам и эмигранты-аристократы. Подал голос австрийский Леопольд, брат французской королевы Марии Антуанетты. Обратился к прусскому Фридриху Вильгельму, вместе пригрозили французам оружием. Но именно на этом стали играть якобинцы и прочие крайние. Они-то жаждали войны. Строили расчеты под флагом внешней угрозы захватить власть и покончить с монархией.
Французские эмигранты слали петиции и к Екатерине. Она тепло принимала беженцев, желающих зачисляла на службу. Но от посылки войск наотрез отказывалась. Опытнейшая властительница предупреждала, что это погубит дело — при иностранном вторжении вся Франция сплотится вокруг якобинцев. Прозорливо предрекала: «Республика всегда в конце концов превращается в монархию… Насчет контрреволюции положитесь на самих французов, они это сделают лучше, чем союзные государи». В письме Гримму императрица предсказала даже Наполеона: «Если Франция справится со своими бедами, она будет сильнее, чем когда-либо… но для этого нужен человек недюжинный, ловкий, храбрый, опередивший своих современников и даже, может быть, свой век» [2, с. 587].
7 февраля 1792 г. австрийский Леопольд заключил с Пруссией союз. К ним присоединился взбалмошный шведский король. С русскими не получилось, так стяжать лавры в другом месте! Густав объявил поход против французской революции. Но и в Париже это стало подарком для радикалов. Людовика и умеренных они теперь честили изменниками и вбросили лозунги войны против всех монархий, «мир хижинам, война дворцам».
1 марта Леопольд внезапно скончался. Подозревали отравление, виновных не нашли. А 16 марта в Стокгольме на маскараде к Густаву подошел вольнодумец Акастрем, уже сидевший за свои речи в тюрьме и освобожденный. Выпалил из пистолета, заряженного пулей, дробью и ржавыми гвоздями. Почти две недели, пока Густав умирал в мучениях, Акастрема избивали плетьми, сообщников он не выдал и был казнен. А 20 апреля французское Законодательное собрание первое, еще без всяких нападений, объявило войну Австрии.
Якобинцы в своих прокламациях хвастали, будто приговорили и Екатерину. Об этом с восторгом заговорили почитатели революции в Польше. Заключали пари, что императрицы то ли 3 мая, то ли 1 июня «уже не будет на этом свете». Петербургский генерал-губернатор получил приказ проверить очередное донесение, искать некоего француза, якобы проехавшего 22 марта через Кенигсберг со «злым умыслом». Были «взяты предосторожности на границе и в городе» [109]. Екатерина храбрилась, бравировала, насмехалась над этими угрозами, но ее секретарь Храповицкий 28 апреля нашел в опочивальне скомканную записку: «Буде умру в Царском Селе, то похоронить в погребальной церкви, буде в городе — то в новой церкви св. Алекс. Невского, буде в Петергофе — то в Серг. пустыне, а в Москве — то в Донском монастыре» [109]. Государыня составила и завещание.
В такой обстановке еще раз копнули своих масонов и вспомнили про Новикова. Он отошел от издательских дел, сидел у себя в имении Авдотьино и делал бизнес на «благотворительности». В период неурожая разослал воззвания о спасении голодающих, и уральский промышленник Походящин одолжил ему на закупку хлеба огромную сумму, 50 тыс. Однако Новиков «помогал» с большими процентами. Крестьяне сотни окрестных деревень оказались по уши у него в долгах. Платили или отрабатывали в его имении, на его фабрике.
В Петербург дошли известия: с чего бы он разбогател? Прозоровскому поручили проверить, не завел ли Новиков в Авдотьино тайной типографии. Таковой не обнаружили, но нашли 23 наименования запрещенных книг и 48 изданных вообще без разрешения. А главное, у него-то сохранился архив документов. Новикова арестовали, началось полноценное следствие. Причем издателя вовсю «топили» и сами перепуганные «братья». Так, бывший глава капитула князь Гагарин сваливал, что якобинские-то идеи были именно в обществе Новикова — и доказывал разницу между «старыми» и «новыми» масонами, иллюминатами (на что Прозоровский невозмутимо жал плечами: «Пусть вы не они, да все то же»).
Да, за личные обиды Екатерина не мстила никогда. В свое время Новиков дошел даже до памфлета с очень прозрачным намеком, «Седина в голову, бес в ребро» — о женщине, обезображенной возрастом, но считающей себя 18-летней, чтобы пленять молодых мужчин. И все-таки государыня его не тронула, продолжал жить безбедно. А сейчас из изъятых документов открылось, что московскими ложами руководил прусский министр Вельнер, и наследнику Павлу трижды делались предложения возглавить их, в 1784, 1787 и 1791 гг. Последнее — в период конфронтации с Пруссией.
Имя наследника сразу исключило возможность обычного суда. Екатерина велела срочно доставить Новикова в Шлиссельбург, где допросы повел глава Тайной экспедиции Шешковский. Арестант все отрицал или выкручивался. Дескать, о делах «братства» «совсем мало знал», ни с кем не переписывался, никаких обрядов не знает, и про наследника не в курсе. Но параллельно шло следствие Прозоровского в Москве, допрашивали других «братьев», разбирали документы. Генерал-губернатор докладывал, что в ложи специально вовлекали лиц, «известных в публике и у двора». Распоряжения неизвестных начальников воспринимались, «как бы Сам Бог приказал», где они управляют, «тут другого правительства, как духовного, так и гражанского, быть не может». От них не может быть секретов, каждый государственный служащий «должен все сказать им, что ему вверено». Старика Прозоровского удивило, что ни в одном документе нет слов «государь» и «Отечество», он заключал: «Да, кажется, отечества у них быть не может».
Новикова уличили во лжи по всем его ответам. Имел «седьмой градус» посвящения, был вторым лицом в иерархии, начальником «теоретического градуса» — ведал переходом к высшим степеням посвящения, выделением «избранных» из «масонских толп». И об обрядах знал «с ужасными клятвами» — верности ордену, строгого послушания, перед высшими иерархами «ни о какой тайне не умалчивать», а правительству даже «под казнью» орденских тайн не открывать. Предъявили и доклады ему же от Баженова о встречах с Павлом, и Новиков вынужден был признать себя «совершенным преступником».
Павлу тоже предъявили. Он ответил, что никогда к «секте» не принадлежал, достоверных сведений о ней не имел. И «нужно было бы быть сумасшедшим или совершенным глупцом», чтобы в ней участвовать. Объяснял, что его доверием злоупотребили те, кто искал его покровительства в будущем. Государыня удовлетворилась, поверила [110]. Ведь и в самом деле, иначе разве потребовалось бы масонам подъезжать к сыну с предложениями трижды?
Высокопоставленные фигуры вроде Гагарина, Куракина, генерала Репнина Екатерина к ответственности не привлекла, это было бы слишком крутым скандалом. Репнина лишь перевела из столицы генерал-губернатором Ревеля и Риги. А Новикову влепила «по полной», 15 лет Шлиссельбургской крепости (хотя ему разрешили держать в заключении личного врача, лакея). Из изъятых у него книг часть передали в библиотеки Заиконоспасского монастыря и Московского университета, 18.656 «вредоносных» сожгли рукой палача на Болотной площади. Соратников Новикова признали «обольщенными» и наказали мягче. Трубецкого и Тургенева выслали в
