орудий, остальные турки разбегались кто куда.
11 июля об этой победе узнали в Петербурге. И в этот же день британский спецпредставитель в России Фокнер с прусским послом подписали ноту, от имени своих правительств признали русские условия мира с Турцией — передача нашей стране Очакова и земель до Днестра. В честь этих достижений 13 июля служили благодарственный молебен в Казанском соборе, собралось множество народа, приехали и славили Бога императрица со всем двором, Потемкин. Через неделю он завершил переговоры с Фокнером. 24 июля покинул столицу, вести другие переговоры, с турками. Уезжал печальный, очень усталый, и у Екатерины закрались нехорошие предчувствия.
Хотя вести-то приходили радостные. По дороге Григория Александровича встретило донесение еще об одной победе. У турок еще оставался сильный флот Гуссейна-паши и Сеита-Али. 18 линейных кораблей, 17 фрегатов, 48 судна меньших классов. Он курсировал по морю, опоздал на помощь Анапе. Собирали войска, чтобы загрузить десантом и все-таки высадить в Крыму. Но и Ушаков вышел искать противника. 31 июля обнаружил у берегов Болгарии, у мыса Килиакрия. Сил у русских опять было меньше в два с лишним раза: 7 линейных кораблей, 10 фрегатов и 19 вспомогательных судов.
Но Ушаков, как обычно, атаковал. Ради быстроты даже не развернулся в боевой строй, напал тремя походными колоннами. Сам на флагманском корабле «Рождество Христово» ворвался в середину вражеского строя, стал крушить флагман Сеита-Али. И моряки у Ушакова были обучены прекрасно. Сами ориентировались, выбирали цели, долбили их. Меньшими силами обошли неприятеля с нескольких сторон, теснили. Турецкие корабли так сбились в кучу, что задевали друг друга снастями, стреляли в своих. А их поливали метким огнем. Разбитый и горящий флагман Сеита-Али повернул удирать. За ним устремились в бегство остальные. Их преследовали и били, пока не стемнело.
Русские потери оказались ничтожными, 17 убитых и 28 раненых. А сколько вражеских кораблей погибло — неизвестно. Они рассеялись, причаливали в разных портах. Тонули по дороге. Или теряли управление, их выбрасывало на берег. Часть эскадры все же доползла до Константинополя. Но изрешеченный флагман Сеита-Али прямо перед султанским дворцом, на глазах всей столицы, пошел на дно. Жители были в ужасе, что вот-вот и к ним нагрянет страшный Ушак-паша. Что ж, это и для самых упрямых был наглядный аргумент — остается только мириться.
15 августа на Дунае, в Галаце, Потемкин встретился с представителями великого визиря, провел предварительные переговоры. Местом мирной конференции выбрали столицу Молдавии, Яссы. Туда стали съезжаться полномочные делегации. Но у Григория Александровича возобновились приступы давней болотной лихорадки. А может, подхватил другую. На Дунае свирепствовали малярия, еще какие-то заразы. Существует и версия, что его отравили. Он то крепился, то лежал пластом. Приказывал играть музыке, назначал балы — показать туркам, что у нас все прекрасно. А сам в уединенной темной комнате проваливался в забытье. Приглашал священников, молиться. Капризничал, отвергая лекарства. Зато требовал вдруг какие-то овощи, фрукты, свои излюбленные холодные щи.
Екатерина горячо переживала, тоже молилась о нем. Каждый день в Яссы и обратно мчались курьеры с ее письмами и ответами секретарей о состоянии Григория Александровича. Он и сам делал приписки, когда мог. Несколько раз намечалось улучшение и казалось, что кризис миновал. Но и могучий некогда организм ослабел. Растратил силы на великие дела во славу России и императрицы, на борьбу с бесконечными интригами. И болезнь его измотала, подрывала способность сопротивляться.
Почувствовав, что осталось недолго, он велел везти себя в Херсон. Любимый построенный им город, его гордость. Возражения врачей и приближенных, что ехать противопоказано, отмел: «Не сердите меня!» 5 октября по дороге, у молдавского села Старые Радены, стало совсем худо. Потемкин приказал высадить себя из кареты. Постелили пуховик на земле, уложили его. Он прижал к груди икону, перекрестился, сказал: «Господи, в руце Твои предаю дух мой». Закрыл глаза, думали, что заснул. Потом заметили, светлейший князь не дышит.
До Екатерины известие дошло 12 октября. Был прерван бал в Эрмитаже. Узнав, что все кончено, государыня потеряла сознание. Ее с трудом приводили в чувство. Гримму она написала о своем муже и фактическом соправителе: «В нем было еще одно редкое качество, отличавшее его от всех других людей: у него была смелость в сердце, смелость в уме, смелость в душе. Благодаря этому мы всегда понимали друг друга и не обращали внимания на толки тех, кто меньше нас смыслил». «Теперь все бремя на мне, помолитесь за меня» [108].
Потемкина пышно похоронили в Херсоне. А ехать на Ясскую конференцию, заменить его сам вызвался Безбородко. Пришлось, как водилось, пободаться. Поцепляться за формальности. Отдать дань восточному этикету. Хотя спорить-то, собственно, было уже не о чем. Турки продолжать войну были не в состоянии. А условия России были те же. Лишнего не запрашивали. Османская империя подтвердила все пункты прежнего договора, навсегда уступала Крым, правый берег Кубани. Наша страна присоединяла Очаков и область между Бугом и Днестром.
Также султан обязался заплатить контрибуцию в 12 млн пиастров (7 млн руб.). Но после подписания договора с этой суммой Безбородко передал отказ императрицы от денег. Финансы турок были в полном загоне, и Екатерина таким шагом протягивала им руку для налаживания отношений. Молдавию возвращали Османской империи, но жители полюбили русских, 10 тыс. служили в нашей армии. Теперь многие уходили вместе с войсками императрицы, пополняли население Новороссии.
Глава 32
Второй раздел Польши
Французская революция и роль в ней масонов заставили императрицу еще раз внимательно посмотреть на подобные структуры в России. В главное гнездо «вольных каменщиков», Москву, государыня в 1790 г. назначила генерал-губернатором старого князя Прозоровского, сурового и неподкупного. Он взял ложи под негласное наблюдение, начал перлюстрацию корреспонденции.
В 1791 г. Екатерина направила в Первопрестольную Безбородко и обер-полицмейстера Архарова — опять же, неофициально, «под видом прогулки». У Безбородко был именной указ Прозоровскому о начале следствия, арестах. Пустить ли его в ход, оставлялось на усмотрение самого Безбородко по результатам предварительного дознания. Но столичные «братья» предупредили московских о визите, те сожгли залежи своих бумаг. Безбородко провел в Москве несколько недель, беседовал с видными «вольными каменщиками». Узнал об уничтожении документов. Рассудил, что доказательств нет, указ Прозоровскому так и не вручил. Может, он просто не захотел портить отношения с высокопоставленными лицами. Ограничился закрытием Типографической компании.
А во Франции события приняли новый оборот. Людовик XVI попытался бежать за границу, был опознан и задержан. Умеренные революционеры спустили инцидент на тормозах. Объявили, будто монарха похитили. Не хотели ломать собственную конституцию с бесправным королем и властью Законодательного собрания. Однако своим бегством король расписался перед всей
