На таможне в ведении Радищева обнаружились полтора миллиона «неучтенных» денег. Не прошедших ни через какие документы. В разгар войны, когда каждая полушка у правительства была на счету!
Суд приговорил несостоявшегося революционера к смерти. Сенат и Совет утвердили. При объявлении приговора Радищев поседел. В ожидании казни изгрыз серебряную ложку — привилегированного узника содержали в Петропавловке не бедно. Сохранилось меню: жареный гусь, жареный поросенок. В череде празднеств по поводу мира со Швецией Екатерина смягчила приговор до 10-летней ссылки в Сибирь. Но о крупнейших махинациях на таможне Радищев промолчал, шефа не сдал. Вероятно, умолчал и об идейных связях. За это Воронцов обеспечил ему мягкое отношение сибирских властей, слал теплые вещи, книги, по 500 руб. ежегодно. Делишками самого президента Коммерц-коллегии занялся было генерал-прокурор Сената Вяземский. Но он, уезжая в «отпуск», увез в имение под Владимиром архив самых важных бумаг, на запросы так и не вернул. Отпуск через год перетек в отставку.
А для государыни грязную историю быстро заслонили другие заботы. Проблеск облегчения после взятия Измаила оказался совсем не долгим. Прусский Фридрих Вильгельм, в отличие от предшественника, предпочитал развлечения, а дела отдавал министрам. В данное время правительством руководил барон Бишофсвердер. «По совместительству» глава берлинских иллюминатов. Уже в конце декабря он пригласил российского посла Аллопеуса. Заявил ему, что Пруссия не желает войны, но связана договором с Турцией и будет вынуждена ее начать, если русские не пойдут на уступки. Корреспондент Екатерины Гримм удивлялся столь резкому очередному повороту: «Кто может расчесть и подчинить законам логики легкомысленные и извилистые пути иллюмината?» [92, с. 80–81]
Да, сработали невидимые пружинки по линиям тайных обществ, видевших в России врага. И дергали их на этот раз из Англии. В феврале 1791 г. в Петербурге получили донесения наших дипломатов, что премьер-министр Питт готовится вступить в войну. Обещал послать многочисленные эскадры как в Балтийское, так и в Черное моря. Подзуживал Пруссию. Австрии за присоединение к коалиции врагов сулили оставшийся у турок Белград. Британцы призвали и шведского Густава нарушить мир. Даже если сам воевать не будет, а только вооружится, отвлекая русских, предоставит свои порты Англии, она обязалась выделять 600 тыс. гиней ежегодно до окончания войны.
Султану Россия предложила мир на условиях, что к нам отходят Очаков и земли от Буга до Днестра. Но турок перспективы общего наступления настолько воодушевили, что даже возвращение Крыма их уже не удовлетворяло. Они рвались продолжать войну до победы. Выскребали резервы, воинов с разных концов Османской империи. Для пополнения растрепанного флота Селим III позвал свирепых пиратов Алжира под началом Сеита-Али, державшего в страхе Средиземное море. Русофобия бушевала и в Варшаве. Граф Потоцкий взывал на сейме «воспользоваться дружбой Пруссии для увеличения могущества Польши». Предложил даже сделать монархию наследственной, избрав королем… Фридриха Вильгельма. Объединить две державы [103].
И снова опасность для нашей страны усугублялась внутренними дрязгами. Стало вдруг проявляться влияние Платона Зубова. Екатерина была ему благодарна за чувства в таком ее возрасте. Баловала, восхищалась им. Вот и притупилась ее способность разбираться в людях. Государыня приписывала ему качества, какие сама хотела в нем видеть. В придворной грызне партий советовалась с Зубовым, обсуждала наболевшее, изливала душу. В результате он тоже занесся. В мелких интригах против Потемкина не участвовал, смекнул или подсказали, что императрица может осерчать. Но он, бесцветный и ограниченный, возомнил себя… равным Потемкину, первым помощником Екатерины.
Ей и без того решительности было не занимать. А Зубов подкреплял ее убеждениями никому и ни в чем не уступать. Стоять на своем до конца. Ей нравилось — вон какой «боевой»! Твердый, уверенный. На тревожные донесения она браво отписывала: «Россия вот уже сто лет ни в одной войне ничего не теряла, и ей нельзя предписывать и приказывать, как ребенку». А по сравнению с Зубовым и Потемкин выглядел слишком осторожным, даже трусливым. Эти слушки сеял не сам фаворит, а партия Салтыкова, стоящая за ним.
Но Салтыков был наставником внуков государыни, Александра и Константина. Императрица в них души не чаяла, особенно старшего, любимца Сашу всюду возила с собой — и на приемы, и в гости, и в театр. А для Салтыкова была прямая выгода, чтобы и наследником Екатерина определила внука через голову Павла. Зубов со товарищи вбивали клинья между матерью и сыном. Его периодические нервные приступы изображали душевным расстройством. Его «гатчинское войско» рисовали аналогом «голштинской гвардии» Петра III, пустой забавой для «шагистики». Хотя Павел серьезно исполнял обязанности генерал-адмирала, и к шведской войне подготовил флот очень даже неплохо. А со своими «гатчинцами» самолично отрабатывал весьма сложные задачи — форсирование водных преград, отражение десанта. Они в боях проявили себя прекрасно, и сам Павел побывал под пулями. Да и Гатчину превратил чуть ли не в самый благоустроенный город Европы.
Но и в окружении наследника узнавали — его хотят обойти при передаче трона. Сеяли у него обиды на мать. Ставку на него делали и масоны, а их ложи оставались в подчинении у прусских «начальников». Подтолкнули Павла по их тайным каналам вступить в переписку с Фридрихом Вильгельмом. Сотрудник прусского посольства Гюттель, ведавший этой перепиской, доложил в Берлин, что в марте можно ожидать смены на царском престоле, если сторонникам наследника удастся свалить Потемкина — Зубова-то в серьезный расчет не принимали [104].
В литературе гуляет версия, как захандривший Потемкин, озаботившись усилением Зубова, бросил фронт и умчался в Петербург «дергать больной зуб», силился расположить к себе государыню умопомрачительными празднествами — а оставшийся вместо него Репнин начал более решительные действия и добыл победу. Все это как раз перепевы клеветы, обрушенной на Потемкина. Он получал информацию и от государыни, ее секретарей, и от своих личных агентов. Отлично осознавал: ситуация критическая. Знал о масонской возне вокруг Павла, перлюстрируя письма в Берлин собственного генерала Репнина [105]. Знал и о грубых ошибках императрицы под влиянием Зубова, отсюда и гнев на «больной зуб». Отписал Екатерине, что по вопросам «такой важности» «нужно, всемилостивейшая государыня, мне предстать перед Вами на кратчайшее время».
28 февраля 1791 г. он прикатил в Петербург. И начал не с «зуба», не с празднеств. Были долгие споры с Екатериной тет-а-тет. Очень бурные. Государыня лучшим способом достичь мира считала решительное наступление. Потемкин доказывал — пока не разрулили противостояние с западными державами, это бесполезно и опасно. Турция не поддастся, ее даже Измаил не вразумил. Очевидцы из секретарей и слуг вспоминали, что Екатерина упрямилась. Потемкин кричал на нее. Хлопал дверью так, что тряслась мебель. Она рыдала. Несколько раз после таких ссор Григорий Александрович шел прямым ходом на
