посаженными глазами и высокими широкими скулами, со спутанными и выцветшими на солнце длинными волосами. Был он в линялых с заплатами джинсах и лоснящейся зеленой рубашке.
— Я не Рэм, я Мидас, — тихо произнес пленник.
Горилла внезапно стиснул кулаки, лицо его исказилось от гнева и злости:
— Ах ты, подлый ублюдок! — прошипел он угрожающе, и сильный удар отправил Мидаса в глубокий нокдаун. — Я вырву язык из твоей поганой пасти.
Он шагнул вперед, готовый привести в исполнение собственный приговор, но, вспомнив напутствия босса, остановился.
Когда вновь звякнул замок в дверях и послышались удаляющиеся шаги, Мидас открыл глаза. Через верхнее узкое окно струился сумрачный свет. Голова раскалывалась от боли. Он запомнил, что притащили его сюда по коридору, стены которого сколочены из разных материалов — картона, листов жести, упаковочных коробок.
До слуха донесся скрип половиц — кто-то топал там, над головой.
— Ты не очень, Горилла, — низкий голос звучал мягко. — Смотри, не замочи, иначе у тебя будут большие неприятности. Он мне нужен живой. В его башке такие секреты, без которых можем оказаться на голодном пайке. Понял?
— Понял, Иван Васильевич.
Наступила тишина, изредка нарушаемая скрипом половиц. Потом снова послышался все тот же низкий голос:
— Ты давно приехал, Рантик?
— Только что.
— Есть задание. Притащи Рэма в третий корпус и там организуй смотрины. Пригласи туда наших девиц, тех, с которыми этот негодяй состоял в интиме. Они, думаю, всю его подноготную изучили. Устрой спектакль так, чтобы Рэма расколоть, а я скоро тоже буду там.
Рантик поднялся на второй этаж, распорядился от имени босса пригласить Розу, Гортензию и Лилию, а вслед за ними притащить Рэма. Ему не терпелось сойтись лицом к лицу с ходячим покойником. Если и меня не признает, подумал он, то тут будет над чем поломать голову.
Тем временем Мидас продолжал лежать на деревянном полу. Он понимал, что эти законченные садисты истязают не Мидаса, а Рэма. Так, по крайней мере, они думают, но ведь всю телесную боль принимает на себя он, Мидас.
Сосредоточился на каком-то темнеющем на стене предмете, стараясь восстановить контроль над каждым своим, нервом, каждым суставом. Почувствовал, как начались включения синапсов. Но самоврачевание с каждой секундой замедлялось, а вскоре и вовсе остановилось. Еле теплилась внутренняя энергия — единственная связующая нить между его сущностью и тканью внешнего мира. Попытался вспомнить время, когда у него были другие руки, ноги, лицо, но не мог — это было слишком давно. Тело Рэма — новая материальная деталь его инфернального механизма — продолжало исходить болью.
— Каверзная история, — услышал все тот же низкий голос, но теперь в нем улавливались смятение и недоумение. — Он же был трупом… А может быть это вовсе не он?
— Он самый, — ответил чей-то приглушенный бас. — Неужели и вы, Иван Васильевич, поддались на его уловки? Инсценировал смерть этот ублюдок.
— Надо проверить.
— Проверили.
— Нет, надо мне самому, чтобы убедиться.
Постепенно Мидас приходил в себя. Память медленно уносила его туда, где когда-то был счастлив, где его окружали люди, свободные от земных пороков. Неожиданно замер, услышав внутренний голос, и понял, что его сканер на Гефесте включен. Что было в этом бинарном коде, он не мог сразу разобрать, но было очевидным, что поступали сигналы. Только пропустив их через себя, можно расшифровать отчеканенные в памяти нолики и единицы, исходящие от информанта. Знакомы ли землянам бинарные счисления, посылаемые из Галактики?
Разорванные воспоминания путались в голове. Он поднялся на ноги, сделал несколько шагов. Неожиданно замер: в нем всколыхнулись новые, доселе неизведанные чувства. Наружу рвался гнев, и не только, а что-то пострашнее… Я жил там свободным человеком, и здесь этого никому не понять. Перед глазами замелькали знакомые картины планеты, орошенной ласковыми лучами огромного светила. Он был там инженером на орбитальной силовой станции: она конденсировала космическую энергию и снабжала ею гефестцев. Впечатляла центральная машина: посредством закодированных лучей она давала приказы, содержащиеся в памяти электронного гиганта. Машина владела тайнами Абсолютной Истины, она была символом мира, веры в благодеяние, мозгом, самим Богом. И гефестцы подчинялись этому мозговому центру, не допуская даже мысли не доверять ему. Однажды из-за какой-то поломки машина не могла получать достаточной энергии. Планетяне обвинили в этом Мидаса, объявили его изгоем. Он поклялся разведать причину поломки и включил все индикаторы станции. Наконец уловил подозрительные сигналы, исходящие из периферийных планет Галактики. И отправился в долгое путешествие. Оказалось, что сигналы поступали с Катара. Там, как он выяснил, люди враждовали, для решения спорных вопросов создавались самые изощренные средства массового уничтожения. В этом чудовищном состязании умов родилось грозное изобретение — инфекционный электронный вирус, способный уничтожить не только собственную планету, но и заразить всю Галактику. Устроившись там в научно-исследовательскую лабораторию, он долго изучал природу этого вируса, пока не создал антиразрушающее устройство. Угроза была устранена: сигналы, поступающие с Катара, больше не могли причинить зла Гефесту — вирусы гибли на подступах к атмосфере…
Здесь, в сыром подвальном помещении, перед его мысленным взором протекала вся предыдущая жизнь.
Воспоминания нежданно оборвались: мозг, будто телетайп, стал отстукивать в эфир бинарный код:
«Мне никогда не приходилось действовать на таком огромном расстоянии от Гефеста. Планета Земля не имеет ни малейших аналогий с высшими мирами. Это — окраина Галактики, представляет собой разобщенный, с искаженной психикой мир, находящийся в стадии дикости и варварства…»
Мидас, стиснув виски руками, спроецировал свой мозг на высокочастотную волну, но ответа так и не последовало.
Горилла появился также неожиданно, как и исчез.
— Оклемался, едрена вошь? — прорычал он, метнув на пленника дерзкий взгляд.
Он пнул Мидаса в бок, приказал подниматься и следовать за ним. Видя, что тот никак не реагирует на его требование, схватил заключенного за ворот рубахи и поволок по полу.
В комнате, больше похожей на залу, Мидаса встретил Рантик. Он шагнул навстречу пленнику и, ухмыляясь, протянул руку:
— Привет, Рэм.
— Я вас не знаю, — услышал в ответ.
Рантик был сбит с толку. Он метнул на пленника злобный взгляд и прочеканил:
— Ах, ты меня не знаешь… Тогда раздевайся, а мы все повеселимся. И побыстрей!
Мидас, не шелохнувшись, сидел на полу.
— Ты настоятельно утверждаешь, что не Рэм? — зло сморщился Рантик.
Мидас утвердительно кивнул.
Рантик поднес к его глазам фотографию, на которой запечатлены жена, ребенок и теща Рэма.
— Будешь утверждать, что и этих людей никогда не видел? Говори же, мать твою…
— Не видел.
Невообразимый хохот потряс зал.
Рантик попросил стащить с него всю одежду и усадить на стул. Вся эта процедура длилась не больше
