За чаем господин Мохаммади жалуется:
— У меня так подвело желудок, просто не знаю, как дотерплю до обеда.
— А что, разве вы утром не завтракали? — спрашиваю я.
— Нет, боялся опоздать. Черт бы побрал эту контору со всеми её порядками!
— Жаль, вас не было вчера. Я ходил с приятелями в закусочную «Зиба». Какая там вырезка! А какой кебаб из барашка! — Господин Мохаммадиян причмокивает.
— Между улицей Саади и Лалезар есть отличный и довольно дешёвый ресторанчик. Вы бывали там? — спрашивает господин Мохаммад-заде.
— А я знаю,— перебивает его господин Мохаммадпур,— ещё один, на площади Моджассамэ, незаметный такой, в подвальчике. Но кормят великолепно!
— Был я там — дорого! Очень дорого! — замечает господин Мохаммадиян.
— Да что вы! Вполне терпимо! Конечно, недёшево, но сносно!
— Нет, дорого! Очень дорого!
— Дороже, чем на Лалезаре нам не по карману! — заявляет господин Мохаммад-заде.
Через полчаса раздаётся голос господина Мохаммади:
— Кстати, вы читали вчерашнюю газету? Снова сбиты четыре самолёта.
— Вот что значит непокорённый народ! Сколько уж месяцев? — спрашивает господин Мохаммадиян.
— Лучше спросите — сколько лет…— отвечает господин Мохаммад-заде.
— Но ведь они получают помощь извне! — вступает в разговор господин Мохаммадпур.
— Ну и что! — возражает господин Мохаммади.— Главное, они сами с усами!
— Они сплочены, чего не скажешь о нас! — говорит господин Мохаммадиян.
— Они мужественны, а что мы? Трусы! — заявляет господин Мохаммад-заде.
— Нам не дают развернуться! —- пытается возразить господин Мохаммадпур.
— Речь не о том, дают или не дают! — обрывает его господин Мохаммади.
— Да, но все-таки должны быть какие-то объективные условия. Вот, например, в послевоенные годы, когда… — начинает вспоминать господин Мохаммадиян.
Все ударяются в воспоминания. И каждая очередная тирада заканчивается одной и той же фразой: «Нет, все бесполезно!»
Стрелка часов движется к часу. Мы с нетерпением смотрим на неё, устало вздыхаем и с удовлетворением думаем: «Слава богу, день кончился».
Без двадцати час мы поспешно складываем бумаги и оставляем их до завтра.
А через пять минут господа Мохаммадиян, Мохаммад-заде и Мохаммадпур уже выбегают из комнаты, обгоняя друг друга. Я и господин Мохаммади, оставшись вдвоём, обмениваемся понимающими взглядами и не знаем, смеяться нам или плакать.
«А он хороший парень,— думаю я. — Надо бы с ним поближе сойтись».
Если бы не господин Мохаммади, я бы здесь не выдержал.
* * *
От работы до остановки автобуса я почти бегу, иначе долго простоишь в очереди. Я устал и мечтаю только о том, чтобы втиснуться в автобус, чтобы в нем для меня оказалось местечко, нет, не местечко — пятачок, лишь бы на ботинки не наступали и я не отдавил кому-нибудь ногу, чтобы меня не задевали локтем по лицу и я не ударил кого-нибудь рукой по голове. В потоке проезжающих машин я высматриваю знакомых автовладельцев в надежде, что меня хоть немного подбросят. Моей радости нет границы, если кто-нибудь вдруг притормозит и просигналит. Ура! Я спасён от томительного ожидания, очереди и давки в автобусе.
Придя домой, я переодеваюсь, обедаю и ложусь на диван. Беру в руки книгу, которую никак не могу дочитать — на полный желудок голова не работает. Тогда я снова проглядываю вчерашнюю газету. На странице третьей и четвёртой читаю: бомбардировки, взрывы, протесты, демонстрации, открытия, изобретения, новые лекарства, книжные новинки, последние фильмы…
«Число подбитых самолётов в этом месяце достигло четырёхсот двадцати семи. Но официальные органы воздерживаются от подтверждения этого сообщения».
«Новый фильм Арсена Велеза получил первую премию на фестивале».
Вот она жизнь — стремительная, шумная, дерзкая. А на страницах второй и пятнадцатой — могильная тишина: «… прошёл год с тех пор, как увял цветок твоей жизни, но горе моё не утихло, не высок источник слез… Сообщаем, что расходы, связанные с годовщиной смерти покойного, возьмёт на себя одно из благотворительных обществ».
Соболезнования: «Ваше превосходительство господин… Уважаемый заместитель министра… В связи со скоропостижной кончиной Вашей почтенной матушки, известной своей щедростью и благородством души, выражаем Вам искреннее соболезнование».
Поздравления: «Его превосходительство господин министр… поздравляет с высоким назначением господина… являющегося одним из учёнейших и достойнейших молодых…»
У меня слипаются глаза, и в голову приходит мысль, что газеты печатают не типографской краской, а грязью.
Когда я просыпаюсь, уже смеркается. Выхожу из дома и слоняюсь по улицам, разглядываю таких же, как я, праздношатающихся.
Надоедает. Возвращаюсь домой. У двери валяется вечерняя газета. Я поднимаю её. «Сбиты ещё три самолёта…» Мелкие чёрные строки, точно тонкие цепочки, держат меня в своём плену. На страницах второй и пятнадцатой я переживаю мгновения неизъяснимой радости, обретаю успокоение и надежду на страницах третьей и четвёртой. Беспричинная радость, успокоение и надежда, словно три звёздочки, мерцают на тёмном небосклоне моего сердца. Я похож на человека, который, отведав полыни, говорит: «Халва, халва», чтобы во рту стало сладко.
Связанный по рукам и ногам, я беспомощен. Из своего угла, словно сквозь грязные стекла маленького оконца, я слежу за борьбой людей, за поединками героев — с удовлетворением и радостью, с болью и тоскою.
Спать не хочется, но делать все равно нечего, и я ложусь в постель. Смотрю на небо и звезды — те, что сотворены богом, и те, что созданы людьми. На звезды, которые тихо мерцают в страхе перед тёмной ночью, бессильные прогнать её. На звезды, которые вселяют в человека пустые, несбыточные мечты.
Перед сном я не забываю завести будильник.
Счастливый случай
Первым человеком, обратившим внимание на мои литературные способности, был наш математик. Учитель же литературы, удивительный болван, не желал их замечать. Он имел острый нюх лишь на всякие новшества и всегда боролся с ними, считая их отклонением от нормы или заблуждением.
В тот день урок кончился рано.
— Ну, что будем делать? — спросил математик, не любивший безделья. — Нет ли у вас каких-нибудь стихов, интересной книги?
Ребята предложили, чтобы я прочитал своё сочинение, хотя час назад я уже читал его им. Ребятам оно понравилось, но учитель литературы счёл своим долгом целых двадцать минут изводить нас своими нравоучениями и назиданиями. И если бы не почувствовал общего накала страстей, то не поставил бы и одиннадцати[168].
Когда я кончил читать, математик несколько раз повторил: «Здорово, молодец!» Потом взял мою тетрадь, полистал и, заметив оценку «одиннадцать», удивлённо покачал головой.
— Что поделаешь! — внимательно поглядев на меня, сказал он. — У каждого свой вкус. Я за такое сочинение поставил бы как минимум восемнадцать!
Наутро он принёс мне в подарок надписанную книгу с пожеланием успехов и с этого времени стал страстным поклонником и первым читателем моих творений крупного и мелкого жанров. И хотя на следующий год он ушёл из школы, наша связь не прервалась. По его совету я посылал в литературные журналы свои рассказы, два из которых даже были напечатаны. Кто-то из родственников сообщил отцу, что я пишу, и, естественно, когда я провалил выпускные экзамены, получив переэкзаменовку, причину этого он усмотрел в моих литературных занятиях.
Летом, между делом, я напечатал на свои деньги небольшую книжечку рассказов: отец давал мне девяносто туманов в месяц — по три тумана в день (не считая расходов на баню и парикмахерскую). Всем детям отец положил определённое «жалованье».
Эти-то деньги плюс то, что удалось занять у братьев и сестёр, дали мне возможность издать первую книгу. Это была тоненькая брошюра страниц на шестьдесят с уймой опечаток. Бумага была самая низкопробная, которая продавалась лишь на базаре, шрифт старый, стёртый и частично поломанный — я отыскал самую дешёвую типографию. Несмотря на все это, я был счастлив. Моя фамилия напечатана типографским способом (хоть и некачественно), книга издана в пятистах экземплярах, её раскупили, значит, по крайней мере пятьсот читателей узнали обо мне.
Можете себе представить моё состояние, когда один из журналов поместил несколько строчек о моей книге. И опять отец благодаря родственникам узнал об этом. Как-то вечером он вошёл ко мне в комнату и начал так:
— Послушай, дружок! Я вложил в тебя капитал (он употребил именно это выражение — отец был прирождённым финансистом) и не желаю остаться в убытке.
