о защите докторской думать? У нас в академии такая традиция, и не тебе её нарушать. Словом, слушай меня и запоминай. Я – проректор по науке, мне сорок пять, но я ещё лишь кандидат наук… Так вот скоро, через год-два, я защищусь, а потом уж, лет так через пять – семь, мы о твоей защите поговорим. Понятно?
Тут Тота промолчал.
– Что молчишь? Недоволен? Наливай!
Болотаев налил.
– Давай выпьем за науку… Хороша! Вижу, ты не очень доволен моими словами. А должен бы меня благодарить… Жаль, Сталина нет. Наливай!
Тота вновь наполнил рюмки.
– Можно я теперь буквально пару слов скажу?
– Конечно, можно, – дал согласие проректор.
– Знаете, долго говорить на нетрезвую голову тяжело и бессмысленно. Но одно сказать надо. Да, Басаев вам служит, а не чеченскому народу. А насчёт Будённовска – да, позор! Но у нас, в Чечне, в каждом городе и селе такой же «Будённовск».
– Не понял.
– Сейчас поймёте… После третьей рюмки вы сегодня предложили перейти на ты. Поэтому в знак благодарности и за Сталина скажу тост: «Пошёл ты со своим Сталиным на…» Понял? – Болотаев резко встал, швырнул салфетку. – Я рассчитаюсь за стол… и за всё. Пока.
В советские времена этот разговор поставил бы точку на научной карьере. Теперь Советского Союза нет. Есть новая капиталистическая Россия, где до науки и образования дела нет и не то что стипендию получать, а, наоборот, сами соискатели должны за обучение платить, и не хило. А посему на кафедре лишь пара аспирантов, и те из Казахстана и Нигера, и один докторант Болотаев, который не только платит, но именно он для кафедры и факультета заключил с нефтяными компаниями небольшие хоздоговора, которые и копейку дают, и на показатели влияют – сократить преподавателей за ненадобностью не позволяют. Поэтому Тота по графику прошёл обсуждение диссертации на кафедре, а затем и предзащиту на межкафедральном заседании, которая обозначила точную дату заседания диссертационного совета – 16 октября 1996 года. Это означало, что все вопросы практически решены, а сама защита в общем-то формальность. Однако проректор по науке виртуозно использовал своё положение.
Дело в том, что необходимо за месяц до защиты напечатать и разослать оппонентам автореферат диссертации – это небольшая брошюра с таким же тиражом. Вроде бы Болотаев всё сделал вовремя. Отдал рукопись в типографию академии. Однако автореферат ко времени не подоспел. Вначале не могли пустить в печать – визы проректора по науке нет, заболел, а потом якобы станок поломался. Словом, выходные данные автореферата не соответствуют требованиям защиты, и поэтому на внеплановом заседании диссовета, о котором Тота даже не знал, принято решение о переносе защиты на следующий год.
Это был коварный удар. Что только Тота ни пытался сделать – не помогло. И тут он случайно встречает в коридоре академии проректора. Хотел заговорить, но тот, ещё выше задрав подбородок, прошёл мимо, а Тота вслед, хоть и вполголоса, да вновь его обматерил. И тогда проректор обернулся:
– Лет через пять, через пять, и то может быть.
– Да пошёл ты… – вслед.
Ситуация совсем обострилась. Все понимают, что Болотаев трудился, что достойная диссертация есть. Однако инструкции никто не отменял, и ВАК (Высшая аттестационная комиссия) строго будет следить за исполнением всех предписанных формальностей. И в случае нарушений диссовет могут просто ликвидировать, тем более что в стране кризис и страдает в первую очередь наука и образование – лишние советы закрываются.
В возникшей ситуации самое тяжелое для Тоты – сообщить об этом матери, ведь она собирается на защиту, как на праздник, прилететь. Связь с Грозным односторонняя. И вот ожидает Тота звонка матери, очень волнуется, а тут неожиданно – Амёла Ибмас:
– Добрый день! Как дела? Мама просила передать вам привет.
– Спасибо. Как она?
– Болеет. Очень рада, что в Чечне окончилась война. Наступил мир.
– Да. Вроде так.
– Мама спрашивает, есть ли новая литература о чеченцах?
– Есть! Найду! – с готовностью отвечает Тота.
– Я на днях буду в Москве, – сообщает Амёла.
Как и прежде, они встретились в холле «Метрополя». Как и прежде, Амёла Ибмас внешне неотразима. А в её грации и осанке та же решительность и непоколебимость. Однако после ужина, когда она выпила бокал вина, закурила и расслабилась, она вдруг крайне изменилась. И это был не возраст или следы служебных забот, это была какая-то внутренняя печаль, и она её выдала:
– Маме всё хуже и хуже. Болезнь Паркинсона. Почти не лечится… Я так стала бояться одиночества.
Тота молчал. Он не знал, как и чем её утешить. И почему-то думал, что и он в её одиночестве виноват. А Амёла к тому же спросила:
– У вас двое детей? Пополнения нет?
Тота в ответ что-то промямлил, а она говорит:
– Мама советует, даже умоляет, чтобы я кого-то усыновила. – Тут у неё потекли слёзы. – И почему-то именно из Чечни… Говорит, что там после войны, наверное, много беспризорных. Это так?
– Не знаю.
– Да что я так раскисла?! Лучше скажите, Тота, как у вас дела? Когда защита?
Тут в свою очередь Болотаев стал делиться своими проблемами, как Амёла его перебила:
– Председателя ВАК России я хорошо знаю.
– Тоже твой клиент? – удивился Тота.
– Ха-ха-ха! – Она засмеялась, закурила. – Всё-таки влияние матери колоссально. Она только о чеченцах говорит, а я тебе всё выбалтываю.
– Невелика тайна… К тому же я не ваш клиент. А все богатые россияне – ваши клиенты.
