сперва задержала на Элме долгий взгляд, смысл которого даже полумертвый Рэйвин понял без труда.
Он дождался, пока Айони уйдет, и только тогда расплылся в усмешке.
– Ну что ж.
Элм прикусил нижнюю губу.
– Заткнись.
Эмори и Джеспир прыснули в кулаки, хихикая, пока Элм не вытолкал их за дверь и не захлопнул ее у них перед носом.
– Как бы я ни наслаждался твоими угрюмыми угрызениями совести, Рэйвин, – сказал он, – можешь бросить это дурное занятие. Я должен был остаться в Стоуне, с Айони. – Он выпрямился и вытащил что-то из кармана. – И это – тому доказательство.
Рэйвин уставился на нее: на Карту Провидения, какой он раньше никогда не встречал. У нее не было одного цвета: она была окрашена в двенадцать цветов, переливающихся, словно витраж. На ней был изображен мужчина с ярко-желтыми глазами и золотой короной из переплетенных тисовых ветвей в волосах. Над ним сияло одно слово: Пастырь.
У Рэйвина защипало в глазах.
– Где он?
– Забирает кое-что из Стоуна. Скоро вернется. – Элм сжал в пальцах Карту Пастыря. – Он просил не использовать ее, чтобы исцелить твое заражение, пока вы не поговорите.
Рэйвин кивнул. Его веки начали тяжелеть. Оставаться в сознании было больно.
– Ты станешь великим Королем, Элм. Мы все так думаем. Даже Таксус.
– Кто?
Рэйвин закрыл глаза.
* * *
Когда он снова открыл глаза, была ночь.
Лунный свет лился сквозь окно его спальни. Боли в боку, там, где Джеспир исцелила его, больше не было, но все тело затекло. Рэйвин медленно сел, провел рукой по лицу и кашлянул: во рту пересохло.
– Сейчас, – раздался голос из угла комнаты.
Рука Рэйвина метнулась к поясу, которого на нем не было.
– Деревья… Мог бы сразу сказать, что ты здесь.
Кошмар протянул ему чашу с водой, и Рэйвин осушил ее в три глотка.
– Что ты здесь делаешь?
– Жду, когда ты проснешься. Я должен кое-что тебе показать.
– Что именно?
Кошмар замер, и тишину между ними нарушал лишь звук, с которым он сжимал и разжимал челюсти. Затем он медленно вытянул руку из-за спины. В ней, окантованная бордовым бархатом, лежала Карта Кошмара.
Рэйвин сел. Кошмар наклонил голову, разглядывая Карту в своей руке.
– Двенадцать Карт, что объединяли Колоду, исчезли. Остальные, рассеянные по Бландеру, все еще существуют. Это – единственная уцелевшая Карта Кошмара. Она была спрятана в Стоуне, как когда-то скрывалась в библиотеке Тирна Хоторна. – Он провел согнутым пальцем по бархату и тяжело вздохнул. – Давненько я не прикасался к Картам Провидения.
Он сжал ее в пальцах и направился к двери, задержавшись на пороге.
– Последуешь ли ты за мной в лес в последний раз, Рэйвин Ю?
Дорога была недолгой. Рэйвин мог бы пройти ее с завязанными глазами. Когда они добрались до луга позади замка Ю, комнату Короля-пастуха заливал лунный свет. Ветви тисов раскачивались на ветру. Рэйвин задался вопросом, там ли Тилли и остальные дети? Наблюдают ли они сейчас за своим отцом с той стороны завесы? Ждут ли его, как всегда ждали?
Чтобы забраться в комнату через окно, Рэйвину понадобилась помощь. Он выдохнул сквозь зубы, и Кошмар подал ему руку, помогая подтянуться.
Они встали рядом во тьме, у камня. На нем покоились древние регалии Аэммори Персиваля Таксуса и Брута Роуэна: позолоченные и запятнанные кровью. Два сплетенных венца.
Кошмар поднял взгляд к прогнившему потолку и тису, раскинувшему ветви над ним.
– Скажешь ли ты своей семье, кто они на самом деле? Чьи они потомки?
– Я не знаю.
– Может быть, ты боишься, что они посмотрят на себя иначе.
– Может быть.
Смех Кошмара был негромким, гулко отдавался в его груди, и мелодия его была минорной.
– Это то, что думала Элспет: что никому не будет до нее дела, если они увидят, кем – чем – она стала на самом деле.
– Мне есть до нее дело, – без колебаний ответил Рэйвин, – я забочусь о ней.
– Я знаю, – пробормотал Кошмар. Он сжал челюсти, словно ему стоило огромных усилий сказать правду. – Я думал, что я – тот отец, которого она заслуживает. Что я смогу провести ее через этот ужасный, жестокий мир. Мне не слишком-то удалось это с моими собственными детьми, но когда я очнулся в ее юном разуме, первое, что я почувствовал после пятисот лет ярости, – его голос смягчился, – было чудо. Покой и нежность. Я вспомнил, как это – заботиться о ком-то.
– Она дала это и мне, – понимающе кивнул Рэйвин.
Кошмар опустил голову, ссутулил спину.
– Элспет не исцелится, если прикоснется к Карте Пастыря.
Рэйвин застыл.
– Она должна…
– Тринадцатая Карта исцелит любого, кто захочет быть исцелен. Навсегда – так же, как Дева навсегда исцеляет тело. У нее нет ограничений в количестве людей, которые могут ее использовать, и от долгого использования не будет неприятных последствий. – Его челюсть напряглась, он ронял слова, словно камни. – Но магия Элспет… странная. Если она коснется Карты Пастыря – она поглотит ее. Каждый обмен, каждую цену, что я заплатил. Все двенадцать Карт Провидения. – Он покачал головой. – Она не исцелится.
Эти слова рухнули на Рэйвина, словно кусок скалы. Он согнулся, дыхание стало прерывистым и тяжелым. Ему на плечо легла холодная рука, но он был слишком измотан, чтобы стряхнуть ее.
– Пожалуйста. Разве я не заплатил? Разве я не потерял часть себя, последовав за тобой в лес? Все было ради нее. – Он заглянул в древние желтые глаза и почувствовал, как закипают слезы. – Скажи правду. Есть ли способ нам с Элспет снова встретиться по эту сторону завесы?
Ответом стала холодная оглушающая тишина.
Рэйвин зажмурился и сжал зубы так сильно, что свело челюсть. Ему показалось, будто он снова лежит на лугу с ножом в боку, истекая кровью.
А потом тихо, словно ветерок в ветвях тиса, Кошмар ответил:
– Лишь один.
Рэйвин открыл глаза. Кошмар стоял перед ним, как тогда, в его спальне. Рука протянута, ладонь раскрыта. А на ней – Карта Кошмара.
– Уничтожь ее, – прошептал он. – Когда исчезнет последняя Карта Кошмара, моя душа рассеется. Ее вырождению не за что будет цепляться. Она вернется. А я… – его голос выцвел, утих, – я наконец обрету покой.
Рэйвин протянул дрожащие руки к Карте Кошмара.
– Уничтожу ее – и Элспет вернется?
– Да.
– Ты хочешь сказать, – что-то вдруг обожгло облегчение, охватившее его, – все это время у меня был способ освободить ее?
Кошмар усмехнулся.
– Да.
– Ты не… Почему… – Рэйвин ущипнул себя за переносицу, проглотив вспыхнувшую ярость. – Ты очень усложняешь мои попытки не возненавидеть тебя.
– У меня была Колода,
