меня под звёздами, ощущение опасности делало каждое движение острее, напряжённее. Его пальцы впивались в мои бёдра с каждым жестоким толчком, и я задыхалась, не находя воздуха.
— Я так тебя, черт возьми, люблю, Адела.
Всё остановилось. Мир, дыхание, боль в груди — всё стихло под этим признанием из четырёх слов. Он сказал это так, будто умирал, будто это стоило ему всего. И всё же он говорил это свободно. Слёзы, что я сдерживала, вот-вот ринулись вниз.
— Я тоже тебя люблю, Рэйф. Всегда буду.
РЭЙФ
Она сказала это. — Я тоже тебя люблю, Рэйф. Всегда буду.
Слова эхом взорвались в моей голове, словно выстрелы, разрушая последние стены, которые я построил, чтобы не пасть. И я пал — прямо в неё, в жар, в дрожь, в невозможную, чертовски чистую суть этого момента.
Я хотел отметить её, зарыться так глубоко, чтобы она никогда не смогла отличить свой сердечный ритм от моего. Звук, что вырвался из меня, был нечеловеческим. Он был отчаянным. Разбитым. Диким.
Я поднял её и врезался губами в её рот, поглощая тот драгоценный вдох, что она только что дала мне. Её губы были мягкими, и я целовал её, словно умирал, и это было единственное, что держало меня на земле.
— Шире для меня, — запыхался я, рука вцепилась в её волосы, другая схватила за бедро.
И она отдалась мне полностью. Каждую дюймовую часть. Каждый вздох. Каждый дрожащий стон. Моя милая маленькая лань.
Её бёдра раздвинулись для меня, и мой член снова попал в то самое место. Чёрт, как она задыхалась и выгибалась — я видел звёзды.
Я не мог сосредоточиться ни на городе, ни на опасности, ни на чёртовой крыше под нами. Была только она. Моя дикая, упрямая, разрушительная Адела.
— Вот так, дорогая, — пробормотал я у её шеи, пробуя пот и кожу, и что-то слаще, чем я заслуживал.
— Рэйф, — она вздохнула — моё имя с её губ навсегда меня разрушит.
— Да? — прорычал я, глубже и быстрее, погружаясь в неё. Её ногти царапали мою спину, и я терял разум.
Потом она наклонилась и укусила меня. Этот мягкий, идеальный рот прикусил мою нижнюю губу, будто хотела заявить свои права.
— Покажи, что я твоя.
Моё сердце остановилось. Вот оно. Вот спусковой крючок. Её покорность, её мольба, её доверие — всё, чего я хотел. Всё, чего не верил, что когда-либо получу снова. А теперь, когда я получил это? Я никогда не отпущу.
Я двигался, словно одержимый, держал её крепче, врывался в неё так, будто хотел, чтобы она чувствовала меня днями. Она всхлипывала от наслаждения, и я питался этим.
— Хорошая девочка, — прорычал я, чуть не ломаясь от того, как она идеально лежала вокруг меня. — Ты так меня принимаешь. Посмотри на себя. Боже, как ты красива, детка.
Она застонала — мой любимый звук на свете. Её тело тряслось, когда я продолжал, выпуская волну за волной, и чёрт, я хотел, чтобы весь район слышал. — Вот так, кричи для меня, — прорычал я, зубами уцепившись за её шею. — Пусть все слышат. Пусть, чёрт возьми, слышат.
— Пожалуйста, Рэйф, — пролепетала она.
— Чьё это тело? — потребовал я, голос срывался от напряжения, сдерживая себя. — Чьё это сердце, маленькая лань?
Её ноги дрожали, стены её тела трепетали вокруг меня, а я видел слёзы на ресницах — слишком много, слишком хорошо, слишком всё.
И я не выдержал. С диким, первобытным стоном вошёл в неё, дернул её за волосы, чтобы она не могла не смотреть на меня, когда я кончал.
— Моё, — прорычал я, голос сорванный. — Моё. Ты вся моя, чёрт возьми.
Я кончил в неё, приковал обеими руками к бёдрам, не давая уйти. Целовал, словно прикрепляя себя к её душе. Мои губы шептали слова: — Je t'aime. (С французского «Я тебя люблю») Не забывай этого. Даже если мир придёт за нами. Даже если придётся убить каждого, кто попытается.
Она была такой лёгкой в моих объятиях. Адреналин ещё пульсировал, острый край постепенно утихал, превращаясь в глухой гул. Но вес её на моей груди, её дыхание, что замедлялось и смягчалось, когда сон тянул её — вот что держало меня на земле. Вот что не давало мне окончательно развалиться.
Я вошёл в её квартиру, знакомый запах окутал меня. Здесь было мягче и спокойнее... и мне ненавистно, как чуждо это ощущение. Ей не должна была быть покой вдали от меня. Я должен был быть тем, кто ей его даёт. Но я не дал.
Воспоминание о той ночи вонзилось в желудок ножом. Я сломал её. Я её изнасиловал. Она доверилась мне, а я выбросил это доверие в гнев. В страх. В жажду удержать её любой ценой.
После того как она ушла, я метался по офису — месту, где я её чертовски сильно обидел, и чуть не застрелился. Ничего не имело значения без неё.
Она пошевелилась у меня на руках, тихий звук сорвался с её губ, и я инстинктивно сжал её крепче, словно мог удержать её, даже когда она спит, чтобы она не ускользнула. Я аккуратно уложил её в кровать, убрал волосы с лица и накрыл одеялом. Её лицо было мягким во сне, но легкие тени под глазами рассказывали всю правду. Это я её сломал.
Она повернулась ко мне, и сердце сжалось. Даже во сне, даже после всего, она всё ещё искала меня. Она всё ещё держала в себе каждую частичку моего сердца и души.
Я сел на край кровати, провёл рукой по её щеке. Она издала тихий звук, прижимаясь к моему прикосновению.
Je suis désolé, mon amour. — Прости меня, моя любовь.
Слова застряли в горле. Может, потому что я знал — этого недостаточно. Может, потому что не заслуживаю прощения, которого так отчаянно хочу.
Но тогда я дал себе обещание: никто не заберёт её у меня. Ни Моро, ни страх, ни я сам.
И я никогда не перестану любить её. Даже если это в конце концов меня уничтожит.
Глава 30
Адела
Постельное бельё было холодным, когда я проснулась следующим утром в пустой кровати. Долгое время я лежала неподвижно, слушая тихую тишину моей квартиры. Не было ни звука работающего душа, ни приглушённого голоса по телефону, ни тяжести его руки на моей талии, удерживающей меня даже
