вместе с Андроником Педиадитом и Павлом. Когда вынеслись они на поле брани, то почти не испытали сопротивления. Сразу как-то поддалась, отпрянула прочь вражья рать. Гнались они следом за отступающими несколько вёрст, почти достигли Переяславля, но затем по приказу назначенного старшим в засадный полк боярина Кашки повернули назад.
На душе у Ивора было и радостно немного от одержанной победы, но и горечь оставалась, думалось:
«Что же мы, русские люди, тузим друг дружку?! Ужель мирно жить не можем?!»
На вопросы эти у сына воеводы Дмитра ответов не было.
Глава 101
Прижимая к груди рыдающую Марицу, княгиня Елена сама не выдержала, всхлипнула и пролила слезу. На душе было жутко, горько. И чем могла она сейчас утешить потерявшую единственного сына мать?! Гладила Марицу по густым волосам, в один день превратившимся из каштановых в седые, говорила слова поддержки, прекрасно понимая их тщетность и пустоту. Отчаяние владело аланкой, судорожно воздевала она вверх широкие рукава обшитой золотыми нитями белоснежной свиты, обнимала несчастную сестру своего супруга, кусала до боли уста, сдерживалась, боялась расплакаться.
Гроб с телом юного Василька поместили в приделе церкви Выдубичского загородного монастыря. Иеромонах в чёрных одеждах читал заупокойную молитву. Князья Ярополк, Юрий и Андрей, все трое в траурных одеяниях, стояли, виновато опустив головы.
После похорон Елена, сменив горечь и сострадание на недовольство и гнев, в палате дворца отчитала Ярополка:
– Как могли вы вьюношу сего бросить и бежать с поля бранного?! Ить ты ратоборец опытный, не раз и с погаными бился, и с иными врагами!
Взмахивала Елена в исступлении руками, и, словно крылья чёрного ворона, разлетались в стороны рукава её верхнего платья. Ярополк, бледный, угрюмо отводящий в сторону взор, оправдывался, как нашкодивший школяр:
– Смешалось всё во время сечи. Давыдка Ярунович, он сглупил! Ринул за половцами в погоню, не послушал меня. Ну и Василько с им вместях! А Кир тем часом засадный полк супротив нас бросил! Вот тако и вышло.
Княгиня гневалась, раздувала от негодования трепетные ноздри, и от этого казалась ещё прекрасней, ещё очаровательней.
– Всё одно! Стратилат ты и не должен был попускать, чтоб Ярунович за тебя всё решал! – говорила она запальчиво.
Ярополк молчал, нечего было ему возразить на слова супруги. А Елена добавила, подлила масла в огонь:
– Это всё твой Дюргий! Он виноват! Он нас с Киром и братьями его поссорил! Возжаждал волостей и тебя соблазнил! Неможно было тако поступать!
Видя, что Ярополк по-прежнему молчит, не зная, что ей ответить, выскочила Елена из палаты, метнулась стремглав в бабинец.
У себя в покое застала она Марицу. Сестра Ярополка вытерла слёзы и сидела на лавке сгорбившись, исполненная безмолвной скорби. Чёрный плат закрывал седые волосы.
Увидев Елену, Марица промолвила:
– Похоронила сына, топерича одна у меня дорога – в монастырь. Приму постриг в обители Святого Андрея. Стану доживать там век свой. Нет для меня иного пути. Ничего здесь, в миру, не осталось.
Снова обняла сердобольная Елена скорбящую женщину, прижала к себе, шепнула:
– Мы тебя не бросим. Чем сумеем, поможем.
Оставив Марицу, проследовала княгиня в детскую, подхватила на руки выбежавшего навстречу матери трехлетнего Василька.
– Мамо! Мамо! – радуясь её приходу, воскликнул малыш.
«Какая же судьба постигнет тебя, сын? – подумала Елена. – Не дай Бог тебе, как тёзке твоему, пасть в чистом поле! Господи, о чём мыслю! Нет, ни за что не допущу! Не будет такого!»
Аланка набожно перекрестилась. Огладила она сына по иссиня-чёрным густым волосам, обратила внимание на такого же цвета глаза малыша, улыбнулась ему.
Сын – главная радость, главная забота и главная надежда её. Не хотелось сейчас вспоминать о свершённом грехе, но мысли о том никак Елену не отпускали. Поиграв немного с Васильком, возвратилась она в свой покой. Марицы там уже не было.
Опять овладел пылкой аланкой гнев. Кликнула она челядинку, велела принести перо, чернила и пергамент. Писала грамоту Всеволоду-Кириллу, выводила уставные строки, и письмо это наполнено было злостью и обвинениями черниговскому князю.
«Коромольник ты и твои братья!.. Убивцы!.. Губители невинных душ!» – Такими словами клеймила княгиня Елена Ольговичей.
Грамоту эту спустя несколько дней доставили в Чернигов двое преданных княгине аланов.
…Читал Всеволод-Кирилл послание Елены и лишь улыбался. Не было в душе у него ни капли ненависти. Как и раньше, восхищался он прекрасной аланкой, и слова её, острые, резкие, только ещё сильней заставляли стучать его влюблённое сердце.
«Боже, Боже! Почему так?! Почему она не моя?! Разве этот Ярополк, простой недалёкий вояка, её достоин?! – стучало в голове. – Как же несправедливо устроен наш мир!»
Мечтал Всеволод-Кирилл увидеть её, пусть хоть на одно мгновение, хоть единым глазком! Он любовался бы ею – и её гневом, и её резкостью, и наполненные жгучей ненавистью слова её воспринимал бы как поцелуи.
Кавказцев, привёзших грамоту, задержал в Чернигове на некоторое время, стал писать ответ.
«…Неповинен аз, милая княгиня, ни в гибели сына Марицы, ни в том, что рассорились мы с супругом твоим! Виной всему – упрямство великое князя Ярополка, а также властолюбие и алчность брата его Юрия! Вот кто истинный виновник случившейся беды! Знаю: считаешь ты меня врагом! Да только не враг я вовсе тебе, несравненная Елена…»
Долго размышлял Всеволод-Кирилл, стоит ли доверять листу харатьи сокровенное. Решился всё-таки, начертал:
«Скрывать более не стану. Люба ты мне, княгиня Елена. Развела нас Божья воля. Может, оно и правильно. У тебя муж, у меня супруга, у нас у обоих сыны. Но ведай: одна ты в сердце моём, прекрасноликая…»
– Грамоту зашей в кафтан. Никто, кроме княгини Елены, не должен её прочитать! – приказал князь одному из кавказцев. – И скачи в Киев. Отдашь моё послание княгине в руки!
…Со вниманием вчитывалась Елена в аккуратные буквицы, выведенные старательной рукой старшего Ольговича. Видела она, конечно, ловила не раз выразительные взгляды Всеволода-Кирилла, но не думала никак, что напишет он такое… Но нет, нет, всё это – неправда!
«Лицемер экий!» – наморщила презрительно Елена хорошенький носик и бросила грамоту гореть в муравленую печь.
Не верила она слащавым словесам старшего Ольговича.
Глава 102
В новенькой Глебо-Борисовской церкви, созданной рачением покойного князя Давида Святославича, состоялось венчание ромейского спафарокандидата Андроника Педиадита и сестры боярина Ивора Евфимии.
Невеста, светловолосая сероглазая северянка, сияла красотой и в торжественные мгновения едва удерживалась от улыбки и смеха.
Двадцать пять лет было Евфимии, и замуж она выходила во второй уже раз, но казалась сестра Ивора совсем юной
