девушкой, едва переступившей порог отрочества. Трудности и беды её – побои пьяного мужа, выкидыш, скитание по чужим людям – остались в прошлом, но словно и не было тех тяжких лет. Наслаждалась Евфимия и молодостью цветущей своей, и любовью жениха, и солнечным теплом ранней русской осени.
Струился багряный шёлк. Очарованный прелестью и лёгким нравом невесты, с трудом сдерживал Андроник свою радость.
Прослезилась, благословляя молодых, мать Евфимии, боярыня Ольга Славомировна. Ивор заключил в объятия и дружески хлопнул Андроника по плечу. Густые курчавые волосы ромея скрывали его обезображенное ухо. Он снял на время свадьбы перехватывающую волосы повязку и тоже, как и Евфимия, выглядел совсем юным.
После был пир на подворье хором старого сотника Петра Ильина. Текли рекой меды, ол, вина греческие и фряжские[206], говорились здравицы.
Андроник и Евфимия давно решили, что сразу после свадьбы сядут на торговую ладью и поплывут по Днепру в далёкую Тмутаракань. Неспокойно стало на Руси в последние лета, а хотелось им обоим мира и тишины.
Пир окончился поздним вечером. Когда, проводив гостей, расположились Андроник и Ивор вдвоём на гульбище Петрова терема, говорил ромей своему другу:
– Чует сердце моё. Тяжкое время наступает на Русской земле. Получил наследство, хочу уехать. В Тмутаракани, полагаю, будет чем заняться. Да и сестра твоя того же желает.
– Что ж, друже! Хоть и горько мне с тобой расставаться, но думаю, верно ты порешил, – согласился с ним Ивор. – Я вот, знаешь ли, тоже хощу многое в жизни своей переменить. Нет у меня охоты в усобицах княжеских да в склоках боярских кровь проливать. Уйду со службы. Дом куплю в Дебрянске, материны хоромы в Киеве продам.
– А Добрана? С нею как?
– С Добраной жить буду. По сердцу мне сия девица. Вот и мать жениться на ней советует. Верно, твоему примеру последую. Токмо шума, славословий не хощу. В тихой сельской церквушке повенчаюсь. Но то покуда не к спеху.
Помолчали друзья, глядя, как угасает на западе дневное светило. Алая заря разливалась по небосклону, отражаясь на свинцовых куполах черниговских храмов. Тишина царила вокруг, но была она обманчива. Слышали словно оба молодца звон сабель и свист стрел. Разумели: ратное время наступает на Руси.
…Ладья умчала Андроника и Евфимию по быстротекущим днепровским водам. Евфимия, в тёплой суконной свите и узорчатом убрусе[207] на голове, стояла на корме и долго-долго махала рукой брату, сестре и матери. Андроник, широко расставив ноги, стоял за спиной супруги и с грустью смотрел вдаль. Скупая слезинка покатилась по его щеке, утонув в кольцах бороды. Расставался ромей с Русью, с частью своей жизни.
…Проводив в дальнюю дорогу младшую дочь, боярыня Ольга объявила Ивору и Татьяне:
– Вот, чада мои. Всё, что могла, содеяла я для вас. Порешила топерича уйти из мира. Постриг приму. Пора настала о душе подумать, во грехах покаяться. Ну и о вас, дети, молиться стану. Просить слёзно буду Господа, чтоб охранил вас от всякого зла, от бед и горестей.
Напрасно пытался Ивор отговорить мать. Твёрдо намерена была вдова воеводы Дмитра уйти в монахини.
Той же осенью переступила она порог одного из женских монастырей в стольном Киеве.
Оглянулась, благословила на прощанье сына и поспешно скрылась за широкими вратами обители.
Ивор, не выдержав, разрыдался. Ощущение было такое, что не провожал, а хоронил он свою родительницу.
Но надо было ему жить дальше и заниматься обычными повседневными делами. По первому снегу отправился сын Дмитра в Дебрянск.
Глава 103
Переговоры между противоборствующими сторонами затянулись до глубокой осени. Несмотря на жестокое поражение на берегах Супоя, воинской силы у Ярополка и его братьев оставалось значительно больше, чем у Всеволода-Кирилла. Потому вёл себя покуда черниговский владетель осторожно. Настаивал на одном: на возвращении Посемья.
Жухлый лист кружил над землёй в чистом холодном воздухе. Было сухо, хоть и ходили по небу мрачные серые тучи. Стаи птиц летели в неведомые полуденные края.
Издревле в такое время князья с дружинами отправлялись на полюдье, объезжали подвластные сёла и деревни, подолгу останавливались в укреплённых погостах[208], куда тиуны и волостели свозили собранную дань.
Выехала в свои владения и княгиня Елена Аланская. С собой взяла она малый отряд гридней, полагая, что никакая опасность ей не грозит. Ратей не было, Ярополк и Всеволод-Кирилл пересылались гонцами.
По широкому шляху быстрым намётом мчались сытые резвые кони. Вообще, аланка любила скорую езду. То и дело, вонзая бодни в бока своего вороного аргамака, вырывалась она вперёд, неслась галопом, вся пребывая в восторге от бешеной скачки.
Ветер свистел в ушах, мелькали по сторонам дороги холмы и рощи дубовые.
Большой отряд вершников в аварских шеломах и войлочных тегиляях внезапно выскочил из-за высокого холма с левой стороны. Не сообразила сразу княгиня, кто это такие и что им надо, как окружили её верховые со всех сторон. Заржали громко лошади, взвился в воздухе волосяной аркан.
Увернулась Елена от тугой петли, резко поворотила коня, выхватила из ножен на поясе острую саблю.
– Кто вы?! Что надобно?! – крикнула она гневно. – Как смеете княгине киевской путь заступать?!
Загалдели нападавшие хриплыми гортанными голосами, зазвучала немного знакомая княгине тюркская речь.
«Половцы! – обожгла Елену тревожная мысль. – Ентим что! Схватят, уведут в полон! Тогда и сына своего я больше не увижу! Что остаётся?! Где мои гридни?! Куда запропастились?! Видно, далеко я оторвалась. И что теперь?! Буду сражаться!»
Не боялась никого и ничего смелая женщина. Ближнего степняка с арканом в руках рубанула ловко ударом сабли. С глухим стоном свалился половец наземь. Но в следующие мгновения двое других бросились на Елену, ещё один, спешившись, ухватил за повод её вороного.
Вырвали из женской руки саблю, стащили отчаянно сопротивляющуюся аланку с седла.
– Вяжите её! Да побыстрей! – раздался громкий окрик по-русски.
Внезапно узрела Елена перед собой злорадно усмехающегося Глеба Ольговича, а возле него отвратительную рожу хана Боры.
– Добро пожаловать в гости, дорогая княгинюшка! – с издёвкой возгласил Глеб.
– Карошо, карошо, бачка! – Заливался противным каркающим смехом Бора.
– Да как вы смеете?! Вы! – вскричала возмущённо Елена. – На меня, на жёнку слабую, целой ратью налетели! Где честь ваша воинская?!
Привыкла княгиня, что в родной её Алании к женщине всегда относились с уважением. Иной раз, сбросив с головы плат, женщина останавливала готовых убить друг друга в жаркой схватке горячих джигитов. И женщину слушались, при ней смолкали споры, прекращались грубые речи и бряцанье оружия.
А эти?! С глубочайшим презрением жгла взглядом чёрных своих
