не опасно ли Ольговичей усиливать? – засомневалась княгиня.
«А она умная. Трудно её убедить», – подумалось Григорию.
Помолчав немного, сказал он так:
– Коли не воротит супруг твой Посемье, боюсь, беда большая случится на Руси. Пойдут князья тузить друг дружку, а сие одним половцам поганым на пользу пойдёт. Начнутся набеги новые, рати, сумятица наступит. Не стóят такого Курск и городки малые на Сейме.
Видя, что Елена всё ещё мучается сомнениями, Григорий заключил:
– У тебя ить, княгиня, сын малый. Где ж он княжить станет, кем управлять? Городами сожжёнными, сёлами разорёнными? А коли мир настанет, получит волость добрую от отца и дядей, и никто то оспаривать не посмеет. Мы, служители церкви православной, в том тебе поможем.
Последний довод, кажется, убедил Елену. Приняла она от Григория благословение, обещала, что в следующий раз придёт к нему вместе с сыном, и на том покинула монастырское подворье.
Спустя короткое время узнал Григорий, что стала убеждать Елена князя Ярополка пойти на мир с Ольговичами. Тогда же прибыл от неё к Григорию в дар целый воз с серебром. Часть того серебришка припрятал хитрый епископ в своей скотнице. Старшему Ольговичу решил он о встрече с княгиней ничего не рассказывать. Мало ли как могла повернуться жизнь. Серебро же княгинино мыслил он сохранить у себя до лучших времён.
Глава 108
Пленённых на Супое киевских бояр Всеволод-Кирилл не стал сажать в темницы. Расселил их под крепкой охраной в боярских теремах, кормил со своего стола, стараясь показать всем своим видом, что не враг он им лютый, не злодей, не половец лихой. Старого же Станислава Тукиевича и тысяцкого Давида Яруновича содержал в своих хоромах. Через некоторое время решил владетель Чернигова потолковать с каждым из них в отдельности.
Бывший переяславский тысяцкий Станислав, седобородый худощавый старец с испещрённым глубокими морщинами лицом, не хотел слушать князя, постоянно перебивал его, упрямо тянул своё:
– Вороги вы, Ольговичи! Прихвостни половецкие! Отец ваш коромольник был, и вы таковы! Гореславичи!
Всеволод-Кирилл возражал старому сподвижнику Мономаха:
– А сколько раз я на поганых вместе с покойным князем Владимиром ходил! И на берегах Дона бился, и после, с Ярополком совокупившись, Балин и Сугров штурмом брал! Несправедливы слова твои, боярин! Уважаю седины твои и шрамы от старых ран, за землю Русскую пролитых, но и ты меня пойми. До какой степени должны мы были самоуправство Ярополка с Юрием терпеть! Просили немного – только то, что ещё за родителем нашим в Любече на снеме утвердили. Посемье и Курск. А что твой Ярополк в ответ начал?! Волости наши жечь, яко разбойник. И такие, как ты, его в том лиходействе поддержали! Вот и получили по зубам как следует! Так и того мало. Сидишь тут, злобствуешь. Мономаха вспоминаешь? Да только Мономах наш род уважал и не губил, как Ярополк и Юрий.
Молчал Станислав Тукиевич, лишь хрипел зло в ответ на Всеволодовы речи. Затем наконец вымолвил:
– Всё одно ворог ты, князь. И помыслы твои лихие. О людях же русских ты не думаешь нисколь, раз поганых на них напускаешь. Помысли, сколько душ невинных погублено по твоей вине!
– Гибель людей, говоришь?! – Глаза Всеволода-Кирилла сверкнули недобрым огоньком. – Вот о том своего Ярополка вопроси, боярин! Он ибо всему виной.
Не желая больше слушать старика, старший Ольгович объявил ему свою волю:
– Выкуп сын твой за тебя внесёт. К нему уже послано. Поедешь домой, отпущу тебя, но о том, что я тебе сказывал здесь, подумай крепко. И с сыном своим непременно об этом потолкуй.
…С Давидом Яруновичем разговор получился совсем иным. Полный розовощёкий киевский тысяцкий сперва хорохорился, цедил сквозь зубы:
– Дай мне меч, всех ваших иссеку вдругорядь! Не повезло мне просто тамо, на Супое!
Всеволод-Кирилл быстро охладил пыл Яруновича, заметив:
– А я ведь могу тебя казнить приказать! Голову тебе отрубить велю, прилюдно, на площади, за погибель людей из окрестных сёл. Видоков злодеяний твоих пруд пруди! Или в порубе сгною! Могу и так сделать! Но могу и отпустить за выкуп. Выбор у тебя, тысяцкий, небогатый. Это ты понимать должен.
Давид Ярунович громко сопел, лицо его окрасил багрянец – то ли от страха, то ли от злобы.
Между тем Всеволод-Кирилл продолжил тянуть своё:
– Вот жили мы мирно, черниговцы и кияне, добрых три десятка лет. Торговали, свадьбы играли, вместе на поганых в степь хаживали, вместе набеги их лихие отбивали у своих рубежей, вместе непокорных полоцких князей к земле пригибали. Почему же теперь воюем?.. Молчишь. А я тебе скажу: из-за неразумия вашего князя Ярополка. Сперва рассорился он с племянниками своими, потом с новгородцами, и с нами говорить не желал, хотя мы многого у него и не просили. Ну вот и подумай. Ты же неглупый человек, боярин Давид. Такой ли князь, как Ярополк, Киеву нужен? Сам подумай и с другими боярами в Киеве помозгуй. Я же тебе никакого лиха творить не собираюсь. Выкуп от твоих родичей получил, отпускаю тебя. Но о чём тут я тебе говорил, помни. Киевский стол – не игрушка и не вотчина Мономашичей. О том также помни.
Смотрел старший Ольгович в плутоватые, немного раскосые глаза киевского тысяцкого и видел, что слова его ложатся на благодатную почву.
«Это тебе не Тукиевич. Всё уразумел. И намёки мои прозрачные уловил, думаю», – хитровато улыбнулся сын Олега тысяцкому, давая понять, что настроен к нему благосклонно.
На том разговор их окончился. В скором времени воротилось большинство пленных бояр в свои киевские волости. Восстанавливалась в Южной Руси мирная жизнь.
В то же время на севере Руси, в Новгороде Великом, закипели страсти.
…Быстро промелькнула бурная весна с талыми водами и зеленью садов, лето пришло на Русскую землю. Жаркий июль наступил, цвели липы, сохли на степных просторах высокие травы. Реки несли, как обычно, свои воды, бурлили на перекатах.
В самый зной замирал Чернигов, стихало торжище, и вот в жаркий такой час въехали в Водные ворота города всадники на добрых конях с дорогой обрудью, в богатых одеяниях из шёлка и лёгкого сукна. То было новгородское посольство.
Впереди всех держался молодой человек в синей шёлковой мятелии с серебряной фибулой у плеча, наброшенной поверх украшенного узорочьем розового кафтана. На войлочной шапке его красовались жемчужины, на руках сверкали перстни и браслеты.
Достигли вершники княжеских хором. При виде Всеволода-Кирилла склонили они головы, но не пали ниц, не расстелились в раболепных поклонах. Видно было, что знали они себе цену.
– Послы мы, прибыли
