на мой статус Законника, личные аудиенции у императора случались редко, и обычно по самым важным государственным делам.
Кабинет оказался неожиданно скромным по сравнению с остальными помещениями дворца. Простые, но изящные деревянные панели, книжные шкафы от пола до потолка, письменный стол у окна. Никакой вычурной позолоты или кричащей роскоши.
Император Алексей Сергеевич стоял у окна, глядя на парк. Когда я вошёл, он обернулся, и я заметил, что он выглядел уставшим. Тонкие морщинки в уголках глаз стали глубже, а в тёмных волосах появилось больше седины, чем я помнил с нашей последней встречи.
— Максим Николаевич, — он жестом пригласил меня сесть в кресло напротив своего стола, — благодарю, что приехали так быстро.
— Для меня честь получить ваше приглашение, Ваше Императорское Величество, — я поклонился и занял указанное место.
Император сел напротив меня и несколько секунд молчал, словно собираясь с мыслями.
— Я следил за вашей работой, — наконец произнёс он. — Даже когда казалось, что я отстранился от ваших дел после возвращения моей сестры, я внимательно читал все отчёты. Ваша преданность империи и способность выполнять самые сложные задания… впечатляют.
— Благодарю, Ваше Величество, — ответил я, не понимая, к чему он клонит.
— Иногда я задумываюсь, Максим Николаевич, — продолжил император, — откуда у вас эти качества. Такая преданность долгу, такая решимость защищать то, что вы считаете правильным, даже если для этого приходится идти против сильных мира сего. Включая сестру императора. Многие попросту побоялись ее тронуть из-за ее статуса.
Он улыбнулся, но его глаза оставались серьёзными.
— Думаю, вы унаследовали это от своей матери. Мария была именно такой — упрямой, принципиальной, готовой бороться за то, во что верила, невзирая на последствия.
Я замер. Император говорил о моей матери так, словно хорошо знал её лично. Вот только я не встречал упоминаний, чтобы они хоть раз пересекались.
— Мария Леонхарт была выдающейся женщиной, — осторожно сказал я. — Её научные труды до сих пор изучают в лучших академиях империи.
— О, она была гораздо большим, чем просто учёной, — в голосе императора звучала странная нежность. — Она была… особенной. Непохожей на других. И её взгляд на мир, её идеи… Она опережала своё время на столетия.
Он встал и подошёл к небольшому секретеру в углу кабинета. Открыв его ключом, который достал из внутреннего кармана, император извлёк оттуда маленькую деревянную шкатулку.
— Знаете, Максим Николаевич, — сказал он, возвращаясь к столу, — есть вещи, которые я обещал никогда не раскрывать. Обещания, данные женщине, которую любил больше всего на свете.
Он открыл шкатулку и достал медальон с миниатюрным портретом внутри. Лицо было поразительно знакомым, но в то же время я совершенно не знал женщину, изображенную на нем.
— Мы любили друг друга, — тихо произнёс император, глядя на изображение. — Так сильно, как только могут любить два человека. Но обстоятельства… Времена были неспокойные. Моё положение, её секреты… Мы не могли быть вместе открыто. И когда выяснилось, что Мария ждёт ребёнка, мы приняли решение.
Он поднял глаза и посмотрел прямо на меня. В его взгляде читалась смесь боли и гордости.
— Мой лучший друг, Николай Владимирович Темников, согласился назвать вас своим сыном. Ради вашей безопасности, ради империи. В то время, если бы правда вышла наружу, вы стали бы мишенью для многих врагов. А Николай… он всегда был благородным человеком, достойным наивысшего доверия. По моему указу он отослал тебя как можно дальше, в Дальневосточную Губернию, чтобы ты рос там и не знал той опасности, что таилась здесь. Чтобы не было ни одного шанса, что о нашей связи узнают. Боюсь, я и сам мог бы не удержаться, если бы ты находился так близко ко мне.
У меня перехватило дыхание. То, что говорил император, казалось одновременно невероятным и удивительно логичным. Это объясняло холодность, с которой всегда относился ко мне отец-император, объясняло, почему я так отличался от своих сводных брата и сестры.
— Вы… — я не мог подобрать слов.
— Да, Максим, — мягко сказал император, — я твой отец. И Мария была моей единственной настоящей любовью. Той, что не была навязана мне политическими решениями.
Он протянул мне медальон, и я принял его дрожащими пальцами. С миниатюры на меня смотрела молодая женщина с моими зелёными глазами и тонкими чертами лица. Она очень искренне улыбалась.
— Почему… — я прочистил горло, пытаясь справиться с эмоциями. — Почему вы решили рассказать мне это сейчас?
Император — мой отец — вздохнул.
— Потому что времена меняются, Максим. И я чувствую, что если не сделаю этого сейчас, потом может быть слишком поздно.
Он вернулся к своему креслу и сел, внезапно выглядя старше своих лет.
— Моя сестра всегда была амбициозной. Я любил её и старался защищать от последствий её же собственных интриг. Но теперь… Она влияет на моих сыновей, постепенно перехватывая контроль над ключевыми сферами государства. Я вижу это, но не могу открыто противостоять ей, не вызвав раскола при дворе.
— Я могу помочь, — предложил я, хотя внутри всё ещё бушевал шторм от недавнего откровения.
— Именно этого я и хочу, — кивнул император. — Но не как Законник, а как мой сын. Я намерен официально признать тебя, Максим. Объявить четвёртым принцем Российской Империи.
Я был настолько поражён, что не сразу нашёлся с ответом.
— Это… серьёзный шаг, Ваше Величество. Не думаю, что общество и двор легко примут такое решение.
— Общество примет то, что я скажу, — в голосе императора зазвучали стальные нотки. — Ты мой сын, и у тебя течёт кровь Романовых. Более того, ты доказал свою преданность империи не раз и не два. Многие аристократы, включая моих сыновей, могли бы поучиться у тебя служению долгу. На данный момент ты больше всех подходишь на роль того, кто сможет защитить это государство.
Он ненадолго замолчал, затем продолжил более мягким тоном:
— Разумеется, это изменит твою жизнь. Публичность, обязанности, новые враги и странные союзники… Но я верю, что ты справишься. В тебе есть сила, Максим. Сила, которую я видел только в Марии.
Мне нужно было время, чтобы осмыслить всё это. Но одно я знал наверняка: мир вокруг менялся стремительно, и моя роль в этих изменениях становилась всё более значительной.
— Когда вы планируете объявить об этом? — спросил я.
— Через неделю, на
