чтоб он был благодарен — хотя и благодарен тоже, только все между ними как-то странно — но оставить женщину в беде было не в характере Хейла. А ведьма совершенно точно в город не поедет. Откуда-то он это знал. И никакой Эй о’Бриан не станет предлагать полубогине-селки подводу. Она же сама может, что угодно.
Только вот всю неделю в деревне она не появлялась. Он даже Мойру спросил — и вправду, в субботу в «Старого Гуса» Луди не приходила: он не пропустил. А уж тем более — на службе в воскресенье: что ведьме делать в англиканской церкви? Впрочем, ирландцам-католикам — тоже нечего. Такое у них тихое сопротивление. Эдмунд пошел, конечно — из привычки и уважения — хотя и предпочитал встречу с Создателем под звездным небом, а не каменными сырыми сводами среди хмурой горстки настороженных людей и нудных наставлений.
Мудрой Луди там правда нечего делать. Мудрая Луди, если и верила в Создателя, тоже встречала его у океана лицом к лицу.
Или у того одинокого камня на холме по дороге в Эннис. Будто кто-то поставил двери посреди пустоты. Эй пояснил, что это дольмен, «место силы», где стирается грань между миром духов и людей. И они еще называют себя христианами. Язычество сплошное, ну да ему какое дело, он сам такой себе верующий.
Океан в этот день был почти спокоен — на счастье Хейла — но тропа размыта недавними дождями, кое-где только боком и пройдешь, а кое-где камни сыпятся прямо в обрыв. Самоубийство, и только. Он помнил еще с предыдущего раза. Но тогда он искал Ромашку и не мог сдаться. А теперь тащит отрез стекла под мышкой и инструменты. Как объяснить, зачем он это делает?..
Эдмунд не знал. Он впервые делал здесь все то, о чем не имел понятия, но чувствовал правильным. И не собирался переставать.
Чайки орали почитай что в ухо, ныряя в пустоту серого воздуха, и под рубашкой сухого места не осталось, когда нога съезжала по болотистой глине в сизую пропасть.
Черт. Он подтянулся о карстовый выступ, и будто бы расслышал вдали звонкий голос колокольчика. Так было и в прошлый раз… Она где-то здесь протянула звонок?.. Не схватиться за камень рукой на этом участке пути невозможно. И верно — тонкая, почти незаметная нитка… Ведьма, как есть ведьма.
* * *
Элоди стояла на тропе. Всю последнюю неделю она пребывала в смутном беспокойстве. Ей не нравилось, что что-то могло для нее измениться с появлением того доктора. И вместе с тем — где-то в глубине сердца смутно на это надеялась. Только что могло измениться в душе, которая больше ничего не хочет для себя, которая мечтала раствориться в творении, и у нее почти это получилось?
А теперь — душу наполняет смятение, и компас холодеет с каждым одиноким днем. Будто связь с Бастиеном слабеет, будто что-то изменилось. Что могла изменить одна корова?
Она с ней поговорила. Следовало молчать.
Но от того было так тепло в сердце. Теплее компаса, по-живому, настоящему.
Кто-то шел: колокольчик не лгал. Пыхтение и бренчание неудобной ноши она услышала за последним поворотом. Какой-то самоубийца или отчаявшийся: в марте здесь слишком сыро, чтобы побеждать тропу за здорово живешь.
Каково же было ведьмино удивление, когда из-за обрыва показалась черная голова того самого доктора Хейла, который внес смуту в ее спокойствие вместе со своей сбежавшей коровой?..
— Что вы делаете здесь? — вырвалось невольно у Элоди.
Он снова заставил ее отступить, пропустить, устало отер пот со лба и шеи и осторожно спустил в траву странного вида мешок.
— Что это?..
— Стекло. Для вашего окна.
Что он сказал такое?..
Мокрый весь, грязный — пусть и выглядит лучше прошлой их встречи. Довольный весь такой, кивает на трещину в ее сигнальном окне. Рядом с лысиной от пожеванного его Ромашкой плюща. И садится прямо в траву, потирая спину. Продолжает, как ни в чем ни бывало улыбаясь и глядя ей прямо в лицо снизу вверх:
— Я был в Эннисе — у меня стекла побиты, знаете ли. Пришлось потребовать у стеклодува научить вставлять его в раму — я не знаю об этом ничего. Подумал, что и вам стоит починить ваше. Должно быть, из него страшно дует.
Не должно быть, о правда. Но с какой стати этому городскому доктору волноваться о ее окнах?..
— Так что решил привезти кусок и для вас, — он распустил завязки мешка и вытащил кусок стекла, завернутый в серую тряпицу. — Не знаю, правда, угадал ли с размером.
Элоди никак не могла вернуть себе облик ведуньи, комкала края плаща во вспотевших руках и неловко, почти враждебно выдавила:
— Зачем мне это?
— Потому что у вас там трещина, Луди — вы же не станете отрицать?.. И вам нужна помощь.
— Мне⁈. Помощь⁈. Я же… богиня Эри, доктор Хейл!
Он фыркнул, мотнув головой, и мелкий хвостик на затылке насмешливо закачался следом.
— Вы? Богиня?.. Прошу вас, Луди! Вы — обычная женщина. Очень… несчастная и одинокая женщина.
— Что⁈ Я⁈ Несчастная⁈ — Элоди откровенно возмутилась. — Какие у вас права на подобные заявления, доктор Хейл!
— Мое право в том, что я доктор, — он шмыгнул носом и, опираясь о собственные колени, тяжело поднялся. Посмотрел честным взглядом синих глаз: — Так что, вам оно нужно?
И покрутил острый кусок стекла в руке без перчатки.
Элоди запнулась. Почти что больше жизни нужно. Ветра в последний месяц стояли жуткие, и уцелевшие куски грозятся вылететь в любое мгновение. Торфа для очага приходится докладывать немеряно. Но она тоже не умеет вставлять стекла в окна. И сама не справится. Принимать же его помощь…
Она ни разу не принимала помощь в этих землях. Никто и не предлагал, собственно. Зачем помощь ведьме, скажите на милость?..
— И вам… охота было ради этого взбираться по опасной тропе?
— Ну, вы же ходите по ней.
— Это другое дело. Я не трепещу перед смертью.
Он размял плечи, пожал ими и посмотрел в сторону горизонта, подставляя лицо легкому бризу. Сегодня тихо, но завтра наверняка Дулайн обмоет новый шторм. Таков уж март.
— Как и я.
— Почему? — Элоди искренне удивилась и даже уставилась на странного доктора.
Который привез ей из города кусок стекла, чтобы ей не дуло в треснутое окно по вечерам. И рискнул жизнью ради этого, хотя она
