кресала. Потянуло костром и сухой травой — Эдмунд влюбился в этот запах ирландских очагов.
И вдруг голос Элоди дрогнул как натянутая струна:
— Его звали Бастьен Лефевр. Друг… детства. И… мой любимый человек.
— Возлюбленный. Мы в Англии говорим так.
Что ж — он полагал нечто в подобном духе.
— Нет, — упрямо повторила ведунья. — Любимый человек. Возлюбленным… он быть не захотел.
Элоди дернула ведром и подбородком одновременно и с отчетливым притопом удалилась. В хлев.
Как это бывает?.. Почему… не захотел? Элоди красива, все при ней, всякому составила бы завидную партию.
Эдмунд доложил еще кусок торфа побольше и присыпал сухим вереском. Мойра научила… Искрит, тлеет, чихает. Пахнет.
Бедная ведьма. Влюбилась безответно и носит его вещь на шее. Но почему здесь? Где француженке лучше не оказываться, где она похоронила саму себя? Зачем везла его сюда? И почему компас светится, если он принадлежал тому, кто ее не оценил по праву? Он же явственно видел.
Тихонько заглянул в хлев. Так и есть — мерцает. Звездным сиянием, чтоб его…
Элоди доктора не заметила. Она шепталась с Ромашкой на французском, а та, безмятежно жуя, внимала. Что корове чужой язык? Она все понимает.
Эдмунд тоже учил французский. Так что не стал уходить и невольно напряг слух.
* * *
Глава 8
Они слишком живые
Некоторые просто не должны умирать — они слишком живые для этого.
М. Сакрытина. Украденное дитя
— … невозможно никому объяснить. Мы были связаны, не чтобы что-то с этим сделать, Ромашка. Мы были просто связаны, ты понимаешь, да?
— Му, — сказала Ромашка.
Элоди тихо рассмеялась и отерла слезы.
— Я до сих пор иногда злюсь на него за то, что он струсил. Что повздорил с Жаном так сильно, что счел себя недостойным всего на свете… И так легко сдался в борьбе за нас, а мне самой победить было невозможно, но… но я не ради этого была его другом, Ромашка! Я просто его любила, и мне было надо лишь, чтобы он был счастлив, но он так и не стал, и теперь… Ma cheri! Да кто выдумал, что ты не даешь молока?
Похлопала корову по боку, привалилась к нему лбом и громко вздохнула, сдерживая всхлип в почти полное ведро.
Эдмунду хотелось подойти сзади, обнять, сказать, что все будет хорошо… Но как все будет хорошо, если с Бастьеном Лефевром у нее уже ничего не будет? Ни «хорошо», ни «плохо»?..
Просто… хорошо ей теперь будет не с ним. Но будет. Такова жизнь. Даже если кажется иначе.
Невольно вспомнил Гая и его слова на смертном одре: «Эд, не вини себя ни в чем. Просто живи. Ты никому ничего не должен. Никто не должен».
Жаль, что Бастьен ей такого не сказал. Те, кто покидает навсегда… если они не попрощались, как следует, это оставляет нас калеками внутри.
Эдмунд твердо знал, что скажет что-то единственно правильное тому, кто станет провожать его в последний путь. Такое, чтобы тому человеку было легче идти вперед и не оглядываться на то, что его — доктора Эдмунда Хейла — больше здесь нет.
Но вышло так, что на данный момент ему больше не с кем прощаться.
Он никого из них не уберег. Вырвался невольный вздох и у него.
Чуткое ведьмовское ухо Элоди услышало. Она оторвалась от Ромашки, яростно обернулась — прежде, чем он успел спрятаться за стену — и рявкнула, брызнув слезой, уже по-английски:
— Вы⁈. Как вы… посмели⁈.
Как он посмел видеть ее боль.
— Я же доктор, — попытался пойманный на горячем Хейл спрятать смущение за улыбкой и выступил в дверной проем, — мне положено видеть чужие раны…
На французском. На языке ее сердца, чтоб успокоить.
Элоди подобрала с пола горсть соломы и швырнула в него, но, конечно, не попала. Сухая трава полетела ей же в лицо сыпучей трухой, и Ромашка снова сказала свое коронное «му». Ведьма хлопнула корову по крупу, подхватила ведро в обе руки, вставая в боевую позицию… Вот-вот окатит этим теплым молоком с головы до ног.
Дейзи не двинулась с места. Укоризненно глядя на своего хозяина.
Эдмунд снова вздохнул. Сама же пришла… Значит, понимает, что надо… Выставил ладони вперед, вернулся к привычному английскому:
— Я тоже иногда швыряю вещи. Это помогает.
— Из-за Маргарет? — процедила сквозь зубы Элоди.
У него тоже зубы свело. Сложно говорить об этом спокойно. Но сейчас не время думать о собственной боли и том, чего не вернуть назад.
— Из-за многих. Вы не уберегли Бастьена. А я — две трети Лондона, Элоди. Всю свою семью. Друга и половину двора, где меня больше не хотят видеть.
Она медленно опустила ведро, продолжая держаться за ручку, впрочем. Но готовая к переговорам.
— Вы слишком много на себя берете. Чума — не ваша вина, Эдмунд. И слишком сильный враг. И… я не не смогла уберечь Бастьена. Я не видела его с юности. Мы… могли только писать друг другу письма. И все…
Должен ли он был что-то ответить?.. Эдмунд не был уверен. Но выговориться француженке следовало давным давно. И если это — тот час… Так что он ровно промолчал и не сдвинулся с места. В воздухе кружились пылинки, в тусклом луче света из слухового окошка.
И Элоди правда продолжила, пусть и несмело:
— Он служил на военном флоте. Сбежал после ссоры с моим братом, когда им было по восемнадцать. Из-за девушки. Трус. Я думала, оба были влюблены в нее. Но уже после, после того, как Бастьена не стало… оказалось, что Жан выдумал все из пустой ревности, — Элоди наконец отставила ведро, обхватила себя за плечи, заходила из угла в угол, дергая погасший компас. — Девушка медленно увяла с горя, потому что Жан наорал на обоих, и они не посчитали нужным обьясниться, ее родители от несчастья дочери умерли через пару лет, один за другим. После чего она вышла замуж без любви. Бастьен винил себя во всем. Жан… носил все это в себе и тоже так и не женился.
— Но как… вы разыскали его? Зачем?..
— Не знаю, — грустно усмехнулась Элоди и отерла щеку молочной рукой. — Он был моей первой любовью, до того, как отец перевез нас в Тулузу. Было интересно, что с ним… А потом как-то так вышло. Знаете, Эдмунд… он
