не просила и даже привела ему все доводы против.
Доктор усмехнулся горько, провел рукой по волосам, и виски у него оказались чуточку серебряные. Усмехнулся, будто вспоминая что-то, будто читая собственную память с дымчатых стай облаков над морской гладью.
— Знаете, Луди, не так уж далеко остались времена, когда смерть была так близко, что и руку протягивать не нужно. Так близко, что будто уже побывал по ту сторону. Изо дня в день. Туда и обратно. После такого смерть перестает пугать — поверьте. А в один прекрасный день… она отступила и ушла, а я остался. И подумал: что ж, раз я жив, то воспользуюсь жизнью наилучшим образом.
— Помогать другим?.. — она и не заметила, как затаила дыхание, как засмотрелась на его полный горечи острый синий взгляд в никуда.
Это все, что осталось после неслучившейся смерти в ней. Хотя «мудрая Луди» — не бог весть какая помощь, но все же… ее существование несло местным надежду, и если хотя бы это она могла им дать…
А он поэтому, верно, решил стать доктором в этой глуши.
Но Эдмунд Хейл сморгнул, повернулся к ней, заставая врасплох, и тепло улыбнулся:
— Нет. Просто жить ее.
Растерянная Элоди сглотнула. Отвернулась, поправила зачем-то волосы за ухо. Сделалось неловко. Просто жить? «Просто быть». Это одно и то же?
Отдаленно где-то внутри казалось, что нет. Она ведь была мертва. Почти мертва. Везде и нигде одновременно.
— А вы почему? — полюбопытствовал доктор.
Это уж слишком. Все это — слишком!
— Хорошо… — закусила она губу, так и не поворачиваясь, пошла к дому. — Научите и меня… ставить стекла, доктор Хейл.
Ее голос наверняка потонул в голосах океанских диких лошадей, относительно спокойных сегодня, но тихие шаги за спиной и согласный хмык дали знать, что он услышал.
Незаметно щелкнула крышечкой компаса: обычно спокойно оборачивающаяся к «настоящему северу» стрелка вертелась сумасшедшим волчком.
* * *
«True north» дословно значит «настоящий север», но метафорически часто используется для обозначения верного жизненного курса.
Глава 7
Призраки прошлого
Нас всех преследует прошлое, Ватсон.
Призраки, которые омрачают наши солнечные дни.
Шерлок, ВВС.
— А у себя… у вас получилось?
Merde, она не знала теперь, как с ним держаться.
— Вы имеете в виду, Луди, не развалю ли я вам дом? — засмеялся Хейл, суя свой длинный нос на порог.
У нее НИКОГДА не было гостей. Внутри — никогда. Она сама в этом доме была гостем. И внутри не все подходило… посторонним взглядам. Элоди остановила доктора жестом ладони:
— Справитесь снаружи?
— Почему вы прячетесь, Луди? Потому, что француженка?
В груди вспыхнул пожар. Она же… она же говорит по-английски без акцента, она же с юности училась, а уж на земле Эри отполировала знания до блеска… Чем она выдала себя?..
— Простите, — повинился Эдмунд Хейл, — просто я слышал, как вы ругались на прялку. Я не выдам ваш секрет, обещаю.
Внутри все задрожало хуже разбитого окна. Элоди была близка к тому, чтобы разрыдаться и швырнуть тарелкой о стену. Прялка у нее не выходила с детства. А если кто узнает, что оно — детство — прошло в Окситании, то французской ведьмой-богиней быстро заинтересуются английские власти. И ничем хорошим для Элоди Моро, дочери любимца тулузской знати, не закончится. И все же она сцепила зубы и приветственно протянула руку:
— Зовите меня Элоди.
Он благоговейно принял ее ладонь в обе свои, легонько коснулся губами. Поднял взгляд с придворным обожанием:
— А вы меня — Эдмунд, Элоди. Честное слово, мне кажется, что никто к Дулайне моего имени и не запомнил, — и, больше не пытаясь проникнуть внутрь, доктор по-хозяйски отправился к окну напротив океана.
Она пыталась унять гнев, страх и трепет сердца. Потому что прятаться… она не пряталась — затаилась. Так сложилась жизнь, так устраивало всех, и ее тоже, а он пришел разрушать… Все, что возводилось с таким трудом, через галлоны слез и отчаяния. И казалось, что внутри — наконец расцвело благостное, чуточку грустное, но спокойствие. А не вот это море боли.
Привычно Элоди потянулась к компасу. Однажды утром она просто обнаружила его мерцание на своей груди. Вместе с этим миром в душе, покорностью судьбе, осознанием, что уже все. Все, что должно было случиться, случилось. А дальше — как сказал этот доктор?.. — «когда ты был по ту сторону, что может тебя напугать»?..
Она так дорожила этим состоянием. А теперь оно разбивается вдребезги. И она ничего не может сделать. Она смахнула попытавшуюся навернуться слезу и вышла на порог, притворяя за собой дверь.
— Как видите, «Элоди» тоже никто не запомнил как следует, — и сложила руки на груди, прислонившись спиной к косяку. — Переврали безбожно.
Ветер любовно гладил щеки, бесстыдно трепал волосы. И тоска, которая слишком долго спала — а она честно верила, что умерла — безжалостно сжимала шелковое сердце.
— Возможно, это и к лучшему? — предположил доктор, ковыряя ножом оконную раму. — «Мудрая Луди» — звучит и правда по-волшебному. Да, Элоди, — оторвал он на миг взгляд от своей работы, чтобы посмотреть на нее, — я уже поменял окна в «Забияке Маргарет», так что вашему убежищу не грозит ничего, — она невольно усмехнулась в ответ на его шутливую усмешку. — Найдется у вас острый нож? Выковыряйте старую замазку изнутри, раз уж мне нельзя заходить.
— Как у вас получилось?.. — спросила она совсем тихо.
— Получилось что? — не понял Хейл.
— Не бояться жить. Вашу жизнь.
Он прищурился, смешно наклонил голову набок. Отложил нож на подоконник. Подбоченился. Элоди попыталась объяснить:
— Вы были по ту сторону смерти. И решили жить. Почему вам… не стало все равно?
— А вам все равно, Элоди?
Она полагала, что да. Но не ответила.
— Если бы вам было все равно, разве вы пели бы? Помогали бы людям советом? Или отварами? Кстати — тот, из ивовой коры и тимьяна был великолепен. Я все пытаюсь повторить, но пока не добился успеха.
— Но я не чувствую, что живу, — печально возразила Элоди и сразу пожалела о сказанном.
Эдмунд подошел и взял ее руки в свои. Заглянул в глаза:
— Тогда заведите корову.
Это было так неожиданно, что Элоди рассмеялась вместе с ним и забыла отнять руки. А когда
