столько помнил и знал обо мне, сколько ни один человек на свете. И любил меня — я знаю точно, только про него единственного и знаю. Хотя и старательно отрицал это. Он слал письма каждый день, с любого уголка земли, помнил каждую строчку, каждое имя, каждое горе, каждый мой взгляд и поступок с самого детства… Он был живой историей меня, историей, которая имела право на существование… Знаете, — она снова тихо и горько засмеялась, — вы сказали «я живу жизнь». Так говорила ему я. А он так и не смог, так и не успел. И уже не сможет и не успеет.
Элоди отвернулась к Ромашке, погладила ту по холке. Сосредоточенно вычесывала рыжие шерстинки пальцами.
— В бою? — спросил Эдмунд тихо.
Ведьма покачала головой.
— Тиф. Глупо, правда?.. Он даже не сказал… Просто перестал писать. И я даже не встревожилась. А потом Жан услышал от старого знакомого… И поведал мне эту стыдную историю дурной юности, плача у меня на плече и кляня себя.
Черт. Что здесь можно сказать?.. Как будто этого было мало — она теперь еще и на чужбине.
— Но как вас занесло из Тулузы в Ирландию?
Она кулаком вытерла щеки и обернулась с улыбкой, будто извиняясь:
— Глупая была… Думала… если попаду в Новый Свет, о котором мы все мечтали в детстве, то печали развеются. Но корабль попал в жестокий шторм, волнами меня выбросило сюда…
— На эти камни⁈ — ужаснулся Эдмунд.
— Они не такие уж враждебные, эти камни. Знаете, Эдмунд… давайте я сварю завтрак? — она наклонилась за молочным ведром. — Вы слишком много узнали, я… это смущает. Хоть вы и доктор. А я все же — ведьма. И с докторами не имела ничего общего много лет.
Он выдохнул, пытаясь улыбнуться, развел руками.
— Надеюсь, вы не станете меня травить, госпожа ведьма? Я все же… хотел бы жить жизнь. Еще немного.
— Не стану. Если пообещаете меня не жалеть. Что было — то прошло. Боль осталась, но как без нее? Зато теперь мы можем видеть себя глазами тех, кто нас любил, — она тронула компас. — Эта вещица появилась у меня на шее именно как напоминание. Что мы совсем не такие, как кажется нам самим.
— «Появилась»?..
— В Ирландии часто случаются необъяснимые вещи, доктор Хейл. Скоро вы это поймете.
Ну вот. Снова она вернулась к роли насмешливой ведьмы-всезнайки. Эдмунд засмеялся, подошел и ведро у нее-то забрал.
— Завтрак сварю я, Элоди. Вы — гостья, мы же договорились. Снимайте плащ, торф в камине наверняка разгорелся, просушите подол. И осмотрите обитель лекаря, раз вам так любопытно. Дейзи, а ты иди гулять — погода какая хорошая!
И он выпроводил недовольную Ромашку на поле. Вдохнул ясного ветреного неба полной грудью. Некоторые просто не должны умирать. Как Элоди из Тулузы. Ее ждет еще так много хорошего: Эдмунд Хейл точно это знал.
Даже если Бастьена Лефевра нет. Даже если нет забияки Маргарет и старины Гая. Есть небо, есть ветер, есть земля, есть человек, есть корова. Трава, песни, парное молоко и сосед, заглянувший на завтрак. Нас всех ждет так много хорошего каждый день, несмотря на потери.
* * *
Ей казалось, что должно быть неловко. Сколько лет она рассказывала такие вещи только океану, и то — все реже?.. Три? Пять? Десять? И посчитать-то сложно… Ее выбросило на этот берег ближе к концу страшной компании Кромвеля — тогда признать свое происхождение было бы и вовсе смерти подобно. Значит, лет семь могло пройти. Или больше.
Но неловко отчего-то не сделалось. Доктор Хейл не смутился ее откровениям и не стал ее жалеть. Как и не сделал вид, что ничего нет. Просто воспринял как данность, как оно и есть. У него самого ран хватает. Наверное, потому они друг друга и поняли.
Не зря она сдалась компасу, что упрямо указывал на его «Забияку» на холме с того самого дня.
«Я не уберег половину двора, друга, сестра и две трети Лондона». Каково жить с таким-то бременем на сердце?..
Должно быть, ему снятся кошмары. Надо же — ее баночка меда. И что это за склянка с желтоватым настоем рядом?.. Пальцы сами потянулись к стекляшке возле старой потрепанной книги, поднесли к лучу света в окне.
— «Сны Элоди», — прочитала она вслух. И засмеялась.
Доктор возился с котелком стоя на коленях. Вздрогнул вместе со своим дурацким хвостиком, глянул на гостью. И ни капли не смутился:
— Ваш отвар. В том сне я не видел кошмаров.
— Тогда… — смутилась вместо него Элоди, осторожно возвращая склянку на место, — надо было называть «Сны сасанаха», звучит лучше. Вам часто снятся кошмары?
— Каждую ночь, — кивнул Хейл, будто это нечто само собой разумеющееся. — Предпочитаете овсянку с медом или солью, Элоди? У меня осталось немного хорошего бекона после поездки в Эннис, я поджарю. Там он стоит много дешевле.
Даже слюнка потекла. Элоди Моро редко могла позволить себе мясо. Как, впрочем, и овсянку на молоке. И яйца. И печь пироги — тоже не могла. Но как-то… привыкла.
Западная Ирландия — это тебе не Каркассон. И пища здесь ей не казалась важной. До этого момента.
— Главное, чтобы с молоком, — застенчиво призналась она и снова взялась за компас. Такой привычно теплый.
Он светится и греет, когда нужно, а у нее нет на то сил.
— И как вы боретесь с кошмарами, Эдмунд?
Он отмерял овсянку в котелок аптекарской склянкой. Пожал плечами, не поднимая головы. Кажется, для доктора готовка — это нечто вроде приготовления особого лекарства, где ничто не отмеряют на глаз. У Элоди по лицу сама собой расползлась улыбка. Рукава подкатал, но вот слишком длинная прядка с виска так и падает в глаза, мешает увидеть, верно ли попал в пропорцию…
Она уселась за стол на грубую скамью и подперла улыбку кулаком, чтоб он не обиделся, если вдруг посмотрит.
— Я не борюсь с ними.
— Но разве это не ужасно?
— А ваш компас — не ужасно? — таки повернулся к неф доктор и, отставив мешок овса в угол, потянулся за мешочком с солью.
Элоди возмутилась совершенно искренне:
— Компас — это дар! Дар смотреть на себя глазами того, кто верил в меня и любил. Именно благодаря этому я и стала мудрой Луди,
