в сон в лучах весеннего солнца на заднем дворе.
— Вы забыли о тех, «кто был по ту сторону», — покачала наевшаяся жареного бекона ведьма головой, вырисовывая на деревяшках стола невидимые узоры. — Думаю… у них, то есть у нас — есть некоторые преимущества.
Преимущества. Быть одному. Есть одному. Жить одному. И смотреть… с разных сторон, в том числе — свысока. Как с обрыва на волны моря.
— После всего… вы не боитесь океана, Элоди?
— Нет. Я просто знаю, что если упаду в него еще раз, то умру. В таких случаях везение не случается дважды.
Он не мог согласиться.
— Поверьте, всяко бывает. Да и не вы ли сказали, что в Ирландии порой случаются невозможные вещи?
— Но я бы ХОТЕЛА умереть. Когда тонешь, самое страшное — не смерть. А необходимость бороться. До последнего вздоха, когда в тебе его уже нет, но ты обязан, жизни обязан, Создателю… сделать все, что в твоих силах. Это очень больно, Эдмунд — тонуть. Не советую вам пробовать, особенно в этих водах — подобный опыт меняет навсегда. Что ж, спасибо вам за завтрак… — она поднялась, а Хейл так и стоял посреди комнаты с двумя грязными мисками в руках.
Не придумал, куда деть так, чтобы не прервать разговор.
Мудрая Луди собиралась уходить: подняла свою торбу с пола, повесила через плечо. Он бы не признался никому и ни за что — он не за тем приехал, чтобы привязываться к ведьмам с компасами и трагическим прошлым — но сейчас желал заставить ее задержаться больше всего на свете.
Небеса услышали Эдмунда Хейла.
Кто-то верхом ворвался в калитку «Забияки Маргарет», вопя детским голосом на скаку:
— Доктор! Доктор сасанах! Спасите папу, лодка разбилась!
* * *
Идти на лодке с Аранских островов в такую погоду было полнейшим безумием: несмотря на ясное небо, штормовые волны взлетали до неба. Их было слышно и видно прямо с холма под Дунагоре. Но бравые рыбаки Дулайна — Эй, Дерри и Падди — все равно вышли и разбились о прибрежные черные камни к югу от пристани, в устье реки. На месте уже хлопотали жены, сестры, соседки. Один Бог знает, как им удалось вытащить раненых на берег. Всех троих, и еще — больного гнилой горячкой с Инишмора, которого они и пытались довезти в деревню.
У моста на улице Рыбаков Эдмунд придержал коня, на котором примчался к нему перепуганный ребенок — сын Дермота-трактирщика.
— Даже не думай, — прошипела Элоди в ухо: легкая как пушинка ведьма сидела сзади, крепко обхватив его руками, — ни на какую тропинку я отсюда не пойду. Вперед, Эдмунд.
Еще в «Забияке» разбрюзжалась, что зря, что ли, она сегодня в Дулайн тащилась. У нее — подумайте только — было предчувствие чего-то важного. Камни ей шептали.
Зла не хватает. Ведь за Элоди Моро, на самом крупе, сидел тот самый ребенок, также наотрез отказавшийся оставаться в «проклятом доме».
— А если вы украдете коня? Дед Лиам с меня шкуру спустит — я угнал без спросу. Быстрее, вы отца угробите, доктор сасанах!
Неизвестно, как к такой тройной ноше отнесся конь. Но Элоди покачала ему перед мордой своим компасом. И тот согласился на все.
Надо выяснить, как она это делает.
Гнилая горячка. А если он не справится? Как там, в Лондоне?..
— Доктор сасанах, да что ж мы стоим⁈
Что ж. Эд тронул поводья, пришпорил бока животного — и они перемахнули через серую каменную стену на чужое поле, между коров, прямо к гремящему прибоем устью.
Он не очень понял, когда и как Элоди соскочила со спины лошади. Она уже — похожая на птицу в своем зеленом развевающемся плаще — подлетела к распростертому в грязи первому раненому. Его голова была залита кровью, рядом, стоя на коленях, промывала рану морской водой сосредоточенная бледная женщина. Это был Эй о’Бриан. Элоди опустилась на колени рядом с женщиной, зарылась в торбе, которую не выпускала из рук.
Рядом сидя раскачивался бледный Дермот-трактирщик, держась за раздробленную ногу ниже колена — малоберцовая кость вышла наружу. По плечу его гладила совсем еще молодая девушка, женщина постарше — видимо, жена — пыталась зажать края раны.
— Папа! — бросился ребенок к отцу, но остановился, с ужасом зажимая рот ладонями.
Совершенно красный Падди опирался на плечо Мойры и выходил из пены, окатывающей их по колени.
— Что этот сасанах здесь делает? — ткнул он в Эдмунда пальцем.
Эдмунд проверял аранского больного — мужчину средних лет в таком же толстом промасленном свитере, как носили дулайнцы, но левая нога его выше колена была замотана грязной тканью и откровенно смердела. Мужчина бился в судорогах. Свежие ссадины и кровоподтеки, вызванные ударами о камни, опасности сейчас не представляли.
— Падди, — пробормотал сквозь зубы Дермот, — мы здесь потому, что Оуэну нужен лекарь.
— Папа, лекарь нужен тебе! Я привез! — заплакал мальчишка, что угнал коня. — Доктор сасанах!
— Роб, пусть доктор делает свое дело… Эшлин, ты сможешь… вправить?
Эдмунд отозвался — бедняга Оуэн из Арана может долго не продержаться, но нога Дерри — важнее, или гангрена.
— Я вправлю, не трогайте ее, Эшлин. Лучше подержите Оуэна. Не дайте ему захлебнуться.
— Ифа, Роб, помогите матери, — подогнал перепуганных детей Дермот.
— Элоди, что у Эя?
— Мы промыли рану, она не глубокая, но кровь все еще идет…
— Перевяжите сосуд ниткой, — велел Эд, раскладывая инструменты на траве. — Мойра, усадите Падди, ему придется подождать.
Руки у него не тряслись. Он знал, что делать.
— Дерри, будет больно.
— Не буду я ждать, сасанах! Я домой пойду.
— Падди, будешь, потому что сейчас приказы отдаю я.
Он мягко заставил трактирщика лечь, чуть согнул пострадавшую ногу в колене и резким движением вправил кость. Дерри не выдержал, издал громкий стон и потерял сознание.
* * *
Прежде Элоди не приходилось ни перетягивать кровеносные сосуды ниткой — кто бы подумал, метод легендарного Амбруаза Паре — ни помогать накладывать шину на раскуроченные ноги, ни шить человека, как платье к торжеству. Все как по любимым отцовским гравюрам, что в детстве казались ей страшными сказками.
Зато настой ивовой коры немного успокоил судороги Оуэна с Инишмора. Это — привычно.
Рыжий Падди отделался сломанными ребрами. Хотя уставший, перепачканный кровью Эдмунд что-то втолковывал ему о полнокровии.
А ее руку
