опомнилась, он уже посмеивался рядом и снова ковырял замазку стекла. И обвинять его оказалось не в чем.
— Мне корова по статусу не подойдет. Ну как вы себе представляете ведьму с коровой?..
— Тогда, может быть, коза сойдет?.. Ее и протащить по треклятой тропе будет проще. Я могу вам поискать, если хотите.
— О да, у вас большой опыт, Эдмунд, в поисках домашнего скота, — засмеялась Элоди. И призналась: — Я бы… хотела кошку.
Он кивнул. Будто все было уже решено и сделано. Как с этим окном.
— Элоди, не хочу показаться невежливым, но мы не сможем поменять стекло, если не соскоблить замазку с той стороны. А я хотел бы сегодня еще успеть к Падди.
* * *
Руки пахли горечью льняного маслом и золой, из которых они месили замазку у ведьмы во дворе. Несмотря на всю грязь и мокроту обратного пути по тропе, несмотря на душистое столичное мыло, которым он оттирал грязь с ладоней. И малюсенькую баночку меда в мешке, которой она его снабдила в благодарность, «чтобы отвар получился».
Эдмунд мысленно назвал еще не готовую настойку «Сны Элоди».
Рыжего Падди дома не оказалось. Зато Эдмунд имел сомнительное удовольствие познакомиться с миссис Падди, которая, едва узнав в нем сасанаха с проклятого холма, что выставил ее мужа трусом выпроводила чужака с немаленькой фермы тяпкой и криками.
И неважно, что он никого не выставлял, а выставили в итоге его. Едва в навоз носом не влетел.
Практика пока не клеилась, да и в деревне сделалось пусто. Даже Эй о’Бриан куда-то сгинул. Решимость доктора насчет того, что время все уладит, постепенно таяла. Вместе с фартингами, которые приходилось неизменно тратить на еду. Еще, конечно, есть немало, но однажды они закончатся, и что тогда?
Мойра, занимающаяся пабом вместо Дермота, пояснила, что в виду Аранских островов пошел крупный косяк сельди, вот все мужчины и сорвались на рыбалку.
— Еще и погода тихая — просто небесная благодать для Дулайна, сасанах. Принесешь мне молока-то Ромашкиного? А я ужин тебе поставлю.
Только Ромашкино молоко и спасает армию фартингов.
* * *
Элоди навестила его на третий день дулайнского затишья. Совершенно неожиданно. Стоит на пороге, смущенно улыбается и прижимает к груди торбу.
— Доброе утро, Эдмунд.
Он думал, это Эй вернулся. Прям с кровати сорвался — засиделся допоздна над Гарвеем — надеялся умориться и заснуть наконец, но ворочался до кругов под глазами, вскакивал от привычных видений и только вот недавно задремал. А тут… ведьма. Эдмунд натягивал подтяжку одной рукой, а другой пытался пригладить неприбранные волосы.
Элоди потопталась на пороге.
— Не могла отказать себе посмотреть на обитель настоящего лекаря. Вы меня не пригласите?
Он был вынужден посторониться под ее неожиданным напором. Вернул себе самообладание, старательно вспоминая придворные привычки держать лицо:
— В отличие от вас, Элоди, я вполне гостеприимен. Просто не ожидал увидеть на пороге лекарской обители ведьму.
— Вы дали дому имя. «Забияка Маргарет»? Это та, кого вы потеряли? — она невзначай будто прикоснулась к блеснувшему на свету компасу.
Лезет в сокровенное без стеснения. И в дом.
— Моя старшая сестра. Чума.
Шмыгнул к кровати, отыскал потерянную в ней ленту, связал волосы. Затолкал одеяло в угол. Захлопнул книгу.
— Простите…
— Чума также унесла ее детей и добрую половину населения Лондона, — Эдмунд не был зол, но его охватывало необъяснимое раздражение. — А кого потеряли вы?
— Я⁈.
Он кивнул на компас.
— Это ведь от него осталось?
Элоди покачнулась и оперлась о стену. Мотнула головой. В полумраке комнаты, казалось, компас слегка замерцал золотистым светом.
— Вы… слишком много хотите знать.
Эдмунд Хейл развел руками.
— Ну, знаете, это не я пришел к вам в гости. А вы.
— Это нечестно — вы были у меня, — тихо возразила ведьма. — Уже два раза.
Он знал, что наверняка звучит жестоко. И где-то даже этого хотел. Она так расспрашивала о его потерях, будто может все исправить, будто выше этого. Ввалилась с утра, воображая себя благословением. А сама поражена глубоким нарывом, успешно делает вид, что все хорошо, но тот болит и будет гнить, пока не вскрыть и не очистить рану. Это адски больно теперь — раз не лечила вовремя — и что из него за врач, если пройдет мимо?
Не только она умеет рыться в душе. Эдмунд вспомнил свой блаженный сон на ее заднем дворе. Почему ведьма считает, что только она тут имеет право лечить?.. Что будет забирать кошмары из ночных снов, что она сильнее?
— Вы развеиваете печали над океаном, Элоди? Или толчете из них волшебный порошок?
— Что? — не поняла совершенно сбитая с толку гостья.
Эдмунд тяжело вздохнул. Женщины — они и в Ирландии и Франции женщины.
— Завтракали хоть? Садитесь.
— Я не…
— Ненадолго? Бросьте, куда вы спешить? Останьтесь. Вон, Ромашку подоите — вы же отлично разбираетесь в коровах. И считайте, что в расчете.
Она осторожно опустила свою торбу на пол в солому. Поправила юбку под плащом. Он еще не успел растопить очаг. Здесь топят торфом — он долго горит, и на карстовых плато его куча. В отличие от дров, с которыми Хейл так неудачно воевал в свой первый день.
Захлопотал, засучивая рукава, у холодного камина. Элоди помялась:
— Ну, раз вы настаиваете…
— Как врач — настаиваю. Вы живете в Дулайне, а значит, тоже относитесь к моим пациентам.
Ведунья тут же гордо вскинулась:
— Я не нуждаюсь…
— Любой человек нуждается, — отрезал доктор. — Все мы несовершенные дети Божьи, Элоди. Иметь прошлое, что болит — не зазорно.
— Кто вам сказал…
— Ромашка ждет, Элоди, — прижал ее Эдмунд. — Вы же знаете, что коровы не выносят безразличия.
— Никто не выносит безразличия, — отозвалась поучительно француженка и раздраженно громыхнула ведром, что висело на гвозде.
Он обернулся и лишь успел заметить выглянувшие из-под подола щиколотки, когда она встала на носочки, чтоб дотянуться. Хейл хмыкнул:
— И после вы сердитесь, что я задаю вопросы.
— Чего вы от меня хотите, Эдмунд⁈.
— Это я хочу? Вы пришли ко мне.
— Первым пришли вы.
— Первой пришла Дейзи, если уж на то пошло.
Вышло смешно, но она не рассмеялась. Помедлила, качнула скрипнувшим ведром, будто думая о чем-то своем, ведьмовском. Мелкий торф начал тлеть, наконец отзываясь на искры
