болото? Вытащить на свет то, что было похоронено?
Я аккуратно складываю бумаги обратно в коробку, ощущая их тяжесть. Это уже не просто архив. Это карта минного поля, на которое я нечаянно наступила. И на котором, возможно, уже десять лет стоит Алексей Волков.
Моя ненависть к нему никуда не делась. Она здесь, тёплая и едкая, под рёбрами. Но теперь в неё вплелось что-то ещё. Нечто острое и опасное – понимание. И страх не за себя. За ту пропасть, в которую он, возможно, смотрит всё это время. И в которую теперь смотрю я.
ГЛАВА 11
Архив. Мое личное чистилище. Я прихожу сюда раз в год, как на могилу. Открываю коробку с номером дела «Хронос», дышу пылью неудачи и чувствую, как шрам на боку ноет – призрачной болью от ножевого удара, которого не было. От удара, который нанесли мне здесь, на бумаге.
Сегодня шрам болит сильнее. Пятое тело. Сбитый ритм. Он торопится. Или теряет терпение. Я должен освежить в памяти детали, которые стёрлись. Увидеть то, что пропустил тогда. Может, ключ лежит не в убийствах, а в этой старой паутине.
Я вхожу в полумрак хранилища, и сразу же чувствую – что-то не так. Воздух не неподвижен. В нём есть лёгкий след, чуть более свежий, чем вековая пыль. Дорогие духи. Полынь и что-то горькое.
Я замираю. Потом бесшумно иду по проходу между стеллажами к своему месту. И вижу её.
Она сидит за столом в той самой кабинке, в перчатках, склонившись над моим делом. Свет настольной лампы выхватывает её профиль, напряжённую линию губ, тень от длинных ресниц на щеке. Она так поглощена, что не слышит моих шагов. Читает моё постановление о прекращении. Её пальцы в белой ткани замерли на строчках с моей подписью.
Ярость поднимается мгновенно, белая и слепая. Не из-за того, что она совала нос. Из-за того, что она здесь. В самом сердце моей старой раны. Трогает её грязными, адвокатскими руками.
– Нашла что-нибудь интересное? – мой голос звучит в тишине гробницы неприлично громко, низко и спокойно. Слишком спокойно.
Она вздрагивает так, что чуть не роняет папку. Голова резко поворачивается. В её широко раскрытых глазах – шок, затем мгновенная паника, и тут же – вызов. Она быстро встаёт, отодвигая стул с визгом.
– Волков. Вы… что вы здесь делаете?
– Мой вопрос был первым, – делаю шаг вперёд. Пространство кабинки мало, я заполняю его собой. – Это служебный архив. Ваше присутствие здесь, мягко говоря, сомнительно.
– У меня есть разрешение, – бросает она, но в голосе слышится фальшь. Она не ожидала быть пойманной. Тем более – мной.
– На доступ к закрытому делу десятилетней давности? Сомневаюсь. Это называется несанкционированный доступ к материалам следствия, Соколова. Я могу прямо сейчас вызвать наряд и…
– Вызовите! – она перебивает меня, и её страх моментально преобразуется в ярость. Она выпрямляется, пытаясь сравняться со мной ростом, но это жалкая попытка. – Объясните им, почему вы, главный следователь по делу «Хронометриста», вместо того чтобы ловить убийцу, роетесь в старом коррупционном деле! И почему убийца, которого вы якобы поймали, продолжает убивать!
Её слова бьют точно в цель. Я чувствую, как сжимаются кулаки в карманах пальто.
– Вы лезете не в своё дело. Вы не понимаете, во что играете.
– А вы понимаете? – она шипит, делая шаг навстречу. Теперь между нами сантиметров тридцать. Я чувствую тепло её тела, запах её кожи, смешанный с полынью. – Вы понимаете, что «Хронометрист» убивает людей, связанных с «Хроносом»? Что он мстит за ваше же дело, Волков? За то, что вы тогда проиграли? Или вы и сейчас играете в его игру, сажая невиновных, пока он сводит старые счёты?
Каждое её слово – как удар бича. Она видит слишком много. Гораздо больше, чем можно позволить. Страх за неё – острый и холодный – смешивается с бешенством. Она не просто мешает. Она лезет под пули.
– Заткнитесь, – говорю я сквозь зубы. Мой голос теряет всякую окраску, становясь просто звуком опасности. – Вы ничего не понимаете. Вы видите картинку и думаете, что знаете весь сюжет. Вы – наивный ребёнок, который лезет в клетку к тигру с криком «кис-кис».
– А вы что? Дрессировщик? – её губы искривляются в язвительной, невероятно красивой усмешке. Но я вижу – её зрачки расширены. Она боится. Боится меня, этой близости, этого напряжения, которое висит между нами гуще архивной пыли. Я стискиваю челюсть подаваясь вперед. Она делает маленький, почти неуловимый шаг назад, к стеллажу.
И это – ошибка. Я улавливаю этот момент слабости. Этот инстинктивный отступ. И во мне просыпается хищник. Тот, кем я давно должен был стать в её глазах.
Я наступаю. Шаг. Ещё шаг. Она отступает, пока её спина не упирается в старые картонные коробки. Они глухо поскрипывают. Мы стоим вплотную. Я могу видеть каждую ресницу, каждую пору на её бледной коже, как пульсирует жилка на её шее.
– Выслушай меня внимательно, – говорю я тихо, почти шёпотом, опуская формальности. Моё дыхание смешивается с её. – Оставь это дело. Оставь «Хронос». Оставь эти убийства. Займись чем-нибудь другим. Разводами, наследством. Что угодно.
– Или что? – она выдыхает. Её голос дрожит, но в нём всё ещё дерзость. – Вы устроите мне «несчастный случай»? Как свидетелям по делу «Хроноса»?
– Хуже, – цежу я. – Я не смогу тебя защитить.
В её глазах мелькает недоумение, затем новый приступ гнева.
– Меня защитить? От кого? От вас? О, какая трогательная забота палача о своей жертве…
Я не выдерживаю. Моя рука сама поднимается, не для удара. Она приземляется на полку рядом с её головой, отрезая путь к отступлению. Мы заперты в этой нише. Мир сузился до её расширенных глаз, до её приоткрытых, чуть дрожащих губ.
– От того, кто настоящий, – говорю я, и моё лицо, должно быть, искажено чем-то таким, что заставляет её замолчать. – Тот, кто убивает, – не шутник. И он уже заметил тебя. Твои ходатайства, твои вопросы. Ты для него – новая интересная деталь. И я не позволю… – я сбиваюсь, ловлю дыхание. – Я не могу позволить, чтобы с тобой случилось то же самое.
Мы оба тяжело дышим. Воздух кажется раскалённым. Её взгляд скользит по моему лицу, останавливается на моих губах. Я чувствую тот же магнитный импульс, что и она. Этот невыносимый, грешный порыв, который проносится где-то между ненавистью и чем-то животным, примитивным. Чтобы заставить её замолчать. Чтобы стереть этот вызов с её лица. Чтобы прикоснуться к тому источнику огня, который сводит меня с ума.
Она замирает.
