либо вопиющая профессиональная некомпетентность, либо сознательная фабрикация!
Я больше не могу молчать. Не потому, что задели. Потому что она зашла за грань, за которую цепляется вся моя хрупкая конструкция.
– Ваша честь, – мой голос звучит глухо, но он заглушает шёпот в зале. – Адвокат Соколова подменяет отсутствие у неё доказательств вины её подзащитного – беспочвенными оскорблениями в адрес следствия. Её тактика – бросить тень на работу оперативных сотрудников, чтобы отвлечь внимание от очевидной вины её клиента. Это демагогия, а не защита.
Мы смотрим друг на друга через весь зал. Пространство между нами искрит невидимыми разрядами. Я вижу, как вспыхивают её глаза, как белеют костяшки пальцев, сжимающих край стола. Она хочет кричать. Хочет перепрыгнуть через ограждение и вцепиться мне в горло. Я знаю это чувство. Потому что оно бушует и во мне. Эта ядовитая, всепоглощающая ненависть, которая в эти секунды кажется единственной правдой на свете.
– Полноценную защиту от фабрикуемого дела я назову демагогией только в кошмарном сне, господин Волков! – выкрикивает она. – Ваша «работа» – это позор для ваших погон!
– Довольно! – Голос судьи режет воздух, как хлыст. Она стучит деревянным молоточком, и звук сухо отдаётся в тишине. – Я делаю замечание обоим! Адвокат Соколова, тон ваших высказываний неприемлем. Вы озвучиваете серьёзные обвинения без надлежащего оформления. Следователь Волков, ваши ответы тоже выходят за рамки процессуальной этики. Это зал суда, а не базар! Ещё одно слово на повышенных тонах – и я удалю нарушителя из зала!
Мы оба замолкаем. Рты закрыты. Но взгляды… Взгляды продолжают битву. Я испепеляю её холодным, обещающим расплату взором. Она прожигает меня взглядом, полным такого чистого, незамутнённого презрения, что кажется, от него можно получить ожог.
Мы замолчали. Но война, которая только что вырвалась на поверхность в этом зале, никуда не делась. Она ушла вглубь, стала тише, опаснее. Теперь она персональная. Между мной и ею.
Судья, фыркнув, переносит заседание. Я собираю бумаги, не глядя вокруг. Чувствую её взгляд на затылке. Он не отлипнет до самого вечера.
Когда я выхожу в коридор, она стоит у окна, курит электронную сигарету, глядя в серое небо. Мы не смотрим друг на друга. Не нужно.
Она добилась своего. Она публично назвала меня фальсификатором. Она посеяла сомнение в суде. И она сделала нас с ней вечными врагами. Врагами, которые знают друг о друге слишком много.
Я прохожу мимо, и наше молчание громче любого скандала. И эта женщина, которая ненавидит меня сейчас больше всех на свете, только что стала самой опасной помехой в моей игре. И самым главным её свидетелем.
ГЛАВА 8
Ночь. Мой кабинет освещен лишь настольной лампой, отбрасывающей жёлтый круг на кипу бумаг. Я пытаюсь выстроить в голове логическую цепочку, которая ведёт от Миронова к убийцам «Хроноса». Цепочка рвётся на каждом шагу, потому что её не существует. Есть только ощущение. Интуиция, которую я загнал в самый дальний угол сознания и теперь пытаюсь насильно вытащить наружу, придать ей форму доказательства.
Звонит телефон. Беззвучная вибрация разрывает тишину. Не служебный. Личный, «чистый». На дисплее – неизвестный номер. У меня холодеет внутри.
– Волков, – говорю я коротко.
В трубке – не голос. Тишина. Но не пустая. Насыщенная, дышащая. И в ней – едва уловимый, знакомый до мурашек звук. Тиканье. Точное, металлическое.
– Я слушаю, – говорю я, и мой голос звучит спокойно, будто я ждал этого звонка.
Щелчок. Гудки.
Я сижу неподвижно, секунд десять. Потом медленно кладу трубку. Тиканье остаётся в ушах, сливаясь со стуком собственного сердца. Он проверяет меня. Даёт знак. Напоминает, что игра продолжается, и я – на поле.
И тут, как по заказу, врывается Денисов. Его лицо – маска паники, с которой он уже не справляется.
– Алексей Игоревич! На Ленинской набережной. В заброшенной котельной. Ещё один. Часы… – он глотает воздух.
Я поднимаюсь. Всё внутри сжимается в один тугой, ледяной узел. Пятый. Пока я вёл эту жалкую комедию с Мироновым, пока мы с Соколовой рвали друг друга на части в суде, он работал. Спокойно, методично.
– Миронов в СИЗО? – спрашиваю я, уже надевая пальто.
– Да, конечно, с вечера! Запись, охрана, всё!
«Всё», – мысленно передразниваю я его. Да. Всё, кроме понимания, что мы все – марионетки.
Котельная – это ад, высеченный из кирпича и ржавчины. Воздух густой от запаха старого мазута и свежей крови. Тело мужчины средних лет, в дорогом, но теперь испачканном пальто. Он лежит на спине, и на его жилетке, прямо над сердцем, лежат они. Карманные часы. Серебряные. Стрелки замерли на 4:18.
Я смотрю на эту цифру, и в голове проносится: «Пять». Просто констатация. Без эмоций. Эмоции будут позже. Сейчас есть только работа.
Но работа не клеится. Криминалисты шепчутся, оперативники избегают моего взгляда. В их глазах читается один и тот же вопрос: «Как?» Как он мог убить, сидя в камере? Значит, мы ошиблись. Значит, не он. Значит, Волков дал маху. Впервые.
Кто-то из молодых, не в силах сдержаться, бормочет:
– Так это… не Миронов? А мы его…
Я резко поворачиваю голову в его сторону. Он замолкает, побледнев.
– Никто ничего не «мыкал», – говорю я громко, чтобы слышали все. Голос ложится в сырую тишину котельной, как нож в масло. – Следствие в отношении Миронова продолжается. Не исключено, что у него был сообщник, который, пользуясь задержанием Миронова как прикрытием, продолжил серию. Или это – циничная попытка отвести от него подозрения. Осматривать место происшествия, а не строить догадки!
Они бросаются выполнять приказ, но в их движениях уже нет прежней уверенности. Есть сомнение. Сомнение, которое я сам и посеял, упорствуя в версии с Мироновым. Сомнение, которое к утру станет достоянием прессы, прокурора, и… её.
Я приседаю рядом с телом, но не смотрю на лицо. Я смотрю на часы. Четверть пятого. Почему это время? Оно не вписывается в предыдущий ряд: 2:17, 1:05, 3:42… Нет системы. Или есть, но я её не вижу. Или видеть не должен.
Внутренне я каменею ещё больше. Моя версия с Мироновым теперь висит на волоске. Она трещит по всем швам. И это именно то, чего он хочет? Чтобы я в панике отказался от Миронова, признал ошибку? Или чтобы я, наоборот, ещё яростнее цеплялся за неё, окончательно превратившись в посмешище и фабриканта в глазах всех?
Я поднимаюсь. В кармане пальто жжёт мобильный. Я знаю, кто звонит. Начальство. Давление, которое было огнем, сейчас станет раскалённым металлом.
– Волков, – отвечаю я, выходя на промозглый воздух
