на свалке. Слишком удобно. Слишком… подброшено. Волков не дурак. Он должен видеть эти нестыковки. Значит, он их видит. И сознательно их игнорирует. Потому что ему нужен именно этот результат. Быстрый и громкий.
В голове выстраивается логическая цепь, холодная и неопровержимая. Это не ошибка. Это система.
Я заказываю такси и по дороге в контору набрасываю в уме текст ходатайства. Каждое слово будет отточенным, как хирургический скальпель. Не эмоции. Факты. Нарушения. Процессуальный кодекс – моя библия, и я буду цитировать ее, как фанатик.
ХОДАТАЙСТВО
Об исключении доказательств, полученных с нарушением УПК РФ…
О проверке достоверности показаний свидетеля Петрова С.И., с учетом несоответствия его показаний объективной обстановке…
О проведении повторной, независимой экспертизы вещественного доказательства (куртка), с установлением точного времени нахождения предмета в указанном месте…
О приобщении к материалам дела свидетельских показаний (новых, тех, кого «отшили»), а также о рассмотрении вопроса о давлении на свидетелей со стороны…
Я останавливаю мысль. «Со стороны неустановленных лиц». Пока. Пока я не соберу достаточно, чтобы назвать имя. Но в приватной беседе с судьей я намекну. Я обязана намекнуть. Пусть у него зачешется.
В конторе я не включаю свет. Сажусь за компьютер в полумраке. Синий экран освещает мое лицо в темноте. Я начинаю печатать. Стук клавиш – это дробь барабана. Это мое оружие. Не крик, не скандал. А холодная, неумолимая буква закона, которую они же сами и написали.
И пока я пишу, образ Волкова не уходит. Он стоит за спиной, его тень падает на монитор. Я ненавижу его. Искренне, всеми фибрами души. За его цинизм. За то спокойствие, с которым он ломает судьбы. За ту самую, чертову, физическую убедительность, которая заставляет сомневаться – а может, он и прав? Может, так и надо? Сильная рука, порядок, любая цена?
Нет. Не любая.
Я не позволю.
Я дописываю ходатайство и отправляю его на печать. Бумага выезжает из принтера теплая, пахнущая тонером. Это начало. Первый контрудар.
Завтра я брошу эти листы ему, его прокурору и судье на стол. И посмотрю в его каменные глаза, когда он поймет, что его «конструктор» разбирают по винтикам. Не эмоциями. Статьями.
И пусть ненавидит меня в ответ. Пусть. Это будет честный бой. А я готова сражаться до конца. Чтобы доказать ему, себе и всем остальным, что его «выеденное яйцо» – это и есть вся его гнилая, продажная система. И я разобью его вдребезги.
ГЛАВА 7
Зал суда пахнет старым деревом, пылью и затаенной ложью. Здесь даже воздух кажется формальным, прогнанным через сотни таких же процессов. Я стою у стола обвинения, ощущая тяжесть погон на плечах, как доспехи. Но сегодня это не доспехи – это ярмо. И ярмо это – она.
Я чувствую её взгляд на своей спине. Не осязаю – чувствую кожей. Точно так же, как чувствуешь тепло от раскалённой плиты, даже не касаясь её. Он прожигает ткань мундира. Она сидит за своим столом, и от неё исходит холодная, сфокусированная ярость, как от лазера.
Судья, уставшая женщина с лицом, на котором навечно отпечаталась скука от человеческой мерзости, открывает заседание. Я подаю свои ходатайства: об избрании меры пресечения, о приобщении доказательств. Говорю ровно, чётко, как отбарабниваю давно заученный текст. Каждое слово оседает в протоколе мёртвым грузом. «Имеются», «установлено», «свидетель показал». Картонная крепость растёт на глазах у всех.
И вот её очередь.
Она встаёт. Не просто поднимается – она будто вырастает из-за стола, и весь её невысокий рост наполняется такой концентрацией силы, что даже судья перестаёт барабанить пальцами по папке.
– Уважаемый суд, – её голос звенит в тишине, чистый и острый, как осколок хрусталя. – Защита настаивает на полном исключении так называемой «доказательственной базы» обвинения, как собранной с грубейшими, я бы сказала, вопиющими нарушениями закона.
Она начинает. И это не речь. Это вскрытие. Хладнокровное, методичное, под аплодисменты статей УПК.
– Свидетель Петров. Его показания противоречат акту осмотра места происшествия об отсутствии освещения. Вопрос: либо свидетель обладает кошачьим зрением, либо его показания – плод чьей-то фантазии, которую он заучил.
Судья смотрит на меня. Я делаю каменное лицо. «Не возражаю, ваша честь. Достоверность – вопрос оценки суда». Чёрт возьми.
– Вещественное доказательство – куртка, – она поднимает фотографию, как трофей. – Обнаружена на открытой свалке спустя сорок восемь часов после преступления, в период осадков. Однако следы крови, по заключению эксперта, «хорошей сохранности». Это противоречит элементарным законам биологии и логики. Складывается впечатление, что предмет был помещён туда значительно позже. Защита требует независимой экспертизы с установлением точного времени попадания предмета в указанную локацию.
В её голосе звучит уже не просто критика. Звучит обвинение. Прямое, немедленное. И оно адресовано не абстрактному «следствию». Оно адресовано мне. Лично.
– Анонимный «звонок», который стал единственным основанием для интереса к моему подзащитному, – продолжает она, и её взгляд, наконец, отрывается от бумаг и впивается в меня. – Звонок, по странному стечению обстоятельств, не записан, личность звонящего не установлена, но именно он запустил весь этот конвейер. Удобно, не правда ли?
В зале начинается лёгкий шёпот. Прокурор, молодой и нервный, ёрзает на стуле. Я продолжаю стоять неподвижно. Но внутри всё сжимается в тугой, раскалённый ком.
– Но самое главное, уважаемый суд, – она понижает голос, и от этого каждое слово становится весомее, – это давление на свидетелей. Защита располагает информацией, что первоначальное алиби подсудимого, подтверждённое соседом, «рассыпалось» после визита к данному свидетелю неизвестных лиц. Более того, сам подсудимый указывает на психологическое давление в ходе допросов, на навязывание ему определённых показаний.
Тишина в зале теперь абсолютная. Судья смотрит на неё поверх очков.
– У вас есть доказательства давления, адвокат Соколова? Конкретные факты? Или это лишь предположения защиты?
– На данном этапе – информация, требующая проверки, которую следствие, возглавляемое господином Волковым, – она снова смотрит на меня, и в её глазах – холодный огонь, – проводить отказывается. Или, что более вероятно, проводит в одном направлении: в сторону обвинения любой ценой.
Это уже слишком. Это публичное, в зале суда, обвинение в фабрикации.
Прокурор вскакивает.
– Ваша честь! Защита позволяет себе оскорбительные, голословные…
– Это не голословные утверждения! – её голос взрывается, перекрывая его. Она поворачивается ко мне, и теперь её слова летят, как отточенные кинжалы, прямо в грудь. – Это логика! Логика дела, в котором все улики подобраны так удобно, что это кричит о подлоге! Когда следователь игнорирует очевидные противоречия, когда он закрывает глаза на давление на свидетелей, когда он строит обвинение на песке анонимок и «случайных» находок – это
