суставами, способных, кажется, одним движением сломать что угодно. Или защитить. Нет. Не защитить. Сломать. Только сломать. Он – молот, и для него каждый человек – гвоздь.
Его начальник, полковник с озабоченным лицом, что-то шепчет ему на ухо. Волков слегка наклоняет голову, чтобы услышать, и эта простая, мужская солидарность, этот короткий кивок понимания – еще один укол. Их мир. Их круговая порука. «Затянуть гайки, Волков». И он затягивает. Не моргнув глазом.
Он возвращается к микрофонам.
– Всем оперативным группам отдан приказ использовать весь арсенал законных методов для пресечения преступной деятельности и задержания причастных, – говорит он, и в слове «законных» слышится такая ледяная ирония, что по моей спине пробегает холодок. – Мы действуем жестко. Решительно. И в рамках закона.
Жестко. Решительно. Это код. Код для таких, как Денисов. Это значит: давить. Не церемониться. Искать не истину, а нужные показания.
Я не выдерживаю и выключаю телевизор. Резкий щелчок в тишине конторы звучит как выстрел.
Тишина давит. Но в ней продолжает звучать его голос. Этот проклятый, низкий, уверенный тембр. Он задевает какие-то струны, о существовании которых я предпочла бы забыть. Струны, отзывающиеся на силу. На уверенность. На ту самую брутальность, которая должна отталкивать, но по какому-то извращенному закону притяжения – притягивает взгляд. Как к обрыву.
Я злюсь на него. Бешено, до дрожи в коленях. За его ложь. За его карьеризм. За то, что он калечит жизнь моему клиенту. Но в глубине этого чистого, святого гнева копошится что-то еще. Что-то личное, постыдное. Раздражение на то, что он – такой, какой есть – заставляет меня чувствовать. Не только ярость защитника. А что-то острое, почти физическое. Неприязнь, замешанную на болезненном, нежелательном любопытстве.
«Кто ты на самом деле, мясник? – думаю я, глядя на потемневший экран. – Что скрывается за этим гранитным фасадом? Страх? Пустота? Или ты и правда просто идеально отлаженная машина по перемалыванию судеб?»
Нет. Неважно. Кто бы он ни был, он – препятствие. Препятствие на пути к справедливости для Игоря. И я его снесу. Я разберу каждое его «железобетонное» доказательство на кусочки и выставлю на всеобщее осмеяние.
Я открываю ноутбук и с новой, ядовитой энергией начинаю набрасывать ходатайство. О фальсификации. О нарушении процессуальных норм. О привлечении к ответственности.
Каждое написанное слово – это удар по его каменному лицу. По его уверенности. По тому странному, тревожному отголоску, который он оставил внутри меня.
Дуэль объявлена. И на этот раз поле боя будет моим. Суд. И я сделаю все, чтобы в зале суда его ледяная маска треснула навсегда.
ГЛАВА 5
Допросная комната снова пахнет страхом. Но сегодня в воздухе висит ещё что-то. Озон перед грозой. Ожидание. Она сидит рядом с Мироновым, и её присутствие меняет всё. Он уже не просто сжавшийся комок нервов. В его глазах, за стёклами очков, теплится слабая, дрожащая искра – надежда. И это её работа. Она вдохнула в него это. Опаснейшая из вещей.
Я раскладываю перед ними файлы. Методично, один за другим. Не глядя на неё. Но кожей ощущаю её взгляд. Он не сканирует, как в первый раз. Он сверлит. Концентрированный луч неприязни, направленный мне в висок.
– Протокол опознания, – начинаю я, голосом автомата, зачитывающего инструкцию. – Гражданин Петров Сергей Иванович, проживающий в доме напротив склада, в ходе проведения опознания заявил, что вечером, примерно в 22:30, видел человека, похожего на подозреваемого Миронова И.С., вблизи места преступления. Выглядел подозрительно, «кутался в одежду».
Из её угла зрения исходит почти слышимый шипящий звук.
– «Похожего», – повторяет Елена Викторовна. Её голос – лезвие, обёрнутое в шёлк. – В двадцать два тридцать. В ноябре. В промозглом районе. Он кутался в одежду. Какая поразительная наблюдательность, учитывая, что в вашем же протоколе осмотра места происшествия указано: уличное освещение в радиусе ста метров не функционирует. Какой замечательный свидетель, который в полной темноте разглядел черты лица.
Она не смотрит на меня. Она смотрит на Миронова, как бы говоря: «Видишь? Видишь, как они жульничают?». И он видит. Его спина выпрямляется на миллиметр.
– Свидетель пояснил, что узнал походку и общие очертания, – парирую я, перелистывая страницу. – А вот это, – я выдвигаю фотографию, запечатанную в прозрачный конверт, – было обнаружено на свалке в пятистах метрах. Куртка. Со следами крови, предварительно совпадающей с группой крови жертвы.
Теперь она смотрит на меня. Её глаза – два куска синего льда. В них горит не гнев, а холодное, чистое презрение.
– На свалке, – произносит она, растягивая слова. – В пятистах метрах от места, где орудует маньяк, оставляющий изысканные старинные часы как визитную карточку. И этот маньяк, вместо того чтобы их уничтожить или спрятать, берёт и сваливает на первую попавшуюся свалку, где её через два дня находят ваши бдительные коллеги. Удивительная находчивость. И какое счастье, что кровь на куртке не успела разложиться под ноябрьским дождём, в куче органических отходов.
В её тоне – яд. Он проникает в щели моего спокойствия. Я чувствую, как мышцы челюсти напрягаются сами по себе.
– Возможно, он спешил. Возможно, растерялся, – говорю я, и в моём голосе впервые за эту встречу появляется усталость.
– «Возможно», – передразнивает она меня, коротко и ядовито. – Ваше следствие построено на «похожего», «возможно» и «нашли на свалке». Алексей Игоревич, ваша работа не стоит и выеденного яйца. Это не расследование. Это конструктор для дошкольников, где все детали кривые, но вы всё равно пытаетесь втиснуть их друг в друга, лишь бы получить угрожающую фигурку!
Тишина в комнате становится абсолютной, звенящей. Даже Миронов замер, испуганно глядя то на неё, то на меня. Денисов у стены кажется готовым провалиться сквозь пол.
Гнев – белый, обжигающий – поднимается во мне волной. Не из-за оскорбления. Из-за её правоты. Проклятой, слепой, опасной правоты. Она разбивает мою хлипкую конструкцию голыми руками, и я вынужден стоять и смотреть, как она это делает. Играя роль. Притворяясь тем, кем она меня считает.
– Ваша обязанность – защита, Елена Викторовна, – говорю я, медленно поднимаясь. Мой рост, моя тень снова становятся оружием. – А не оскорбление следствия. Ваши эмоции – плохой советчик. И ещё хуже – тактика.
– Моя тактика – называть вещи своими именами! – она тоже встаёт. Мы разделены теперь только шириной стола. Её энергия бьёт в меня, как физическая волна. – Ваше «следствие» – это фабрикация! Вы взяли первого попавшегося несчастного, на которого указал какой-то мифический аноним, и теперь лепите из него монстра, потому что так удобно вашему начальству! Потому что вам нужна галочка! Потому что вы боитесь
