Один. Работал с отчётами. Никто не видел, не слышал. Алиби – ноль.
Идеально. Слишком идеально. Жертва, которую нельзя проверить. Коллекция, которая кричит о вине. Аноним, который всё запускает. Это не улика. Это готовая упаковка для дела. Аккуратная, с бантиком, подаренная мне… им. «Хронометристом».
Я встаю. Тело затекло и ноет. В окно бьётся мокрый снег, превращая город в размытое пятно.
– Начнём, значит, с Миронова, – произношу, Денисов кивает и уходит.
Допросная комната пахнет страхом и плохим кофе. Игорь Миронов сидит, ссутулившись, его пальцы бесконечно теребят край стола. Невиновный человек так не боится. Он злится. А этот… этот просто растворяется в ужасе. Его глаза за стёклами очков бегают, как рыбки в аквариуме.
Я не спешу. Даю ему полностью выговориться, попытаться построить свой хлипкий щит из «не знаю», «не помню» и «я не мог». Слушаю его тихий, срывающийся голос. Он не маньяк. Он жертва. Жертва обстоятельств. И чьего-то продуманного плана.
– Игорь Сергеевич, – говорю я наконец, отодвигая фотографии жертв. Мои слова падают медленно и тяжело, как гирьки на весы. – Объясните мне. Зачем мужчине, который боится лишний раз в лифте с соседом поздороваться, коллекционировать… это? – я указываю на фото его гостиной.
– Я… это от деда. Он часовщиком был. Для меня это память… – бормочет он.
– Память, – повторяю я, кивая, как будто принимая это объяснение. – А вы знаете, сколько стоят самые простые из этих «воспоминаний» на чёрном рынке? Миллионы, Игорь Сергеевич. У вас в квартире – состояние. И при этом вы работаете на шестидесяти тысячах в месяц. Это странно.
Я вижу, как он понимает ловушку. Если он не знал цены – выглядит идиотом. Если знал – сразу становится подозреваемым в сбыте краденого. А от краденого до убийства – один шаг в нашей интерпретации.
– Я не продавал! Никогда! – он почти вскрикивает.
– Но вас видят, – я делаю паузу для эффекта, – в районе склада. В ночь убийства. Камеры магазина напротив. Вы шли быстро, с опущенной головой. Похоже на человека, который спешит от греха подальше.
Это ложь. Камер там нет. Но Миронов этого не знает. Его лицо становится пепельно-серым. Он начинает потеть.
– Не может быть… Я был дома… – это уже не утверждение, а молитва.
– Дома, где у вас нет ни одного свидетеля. Дома, где хранится коллекция часов, идентичных орудиям убийства. После анонимного звонка о вас. – Я складываю руки. – Видите, какая картина складывается, Игорь Сергеевич? Она складывается сама. Без нашего участия.
И в этот момент, глядя на его дрожащие руки, я понимаю всю глубину замысла «Хронометриста». Он не просто убивает. Он конструирует реальность. Он пишет сценарий, в котором я – режиссёр, ведущий невиновного человека к пожизненному заключению. Он проверяет меня. Смотрит, куда я пойду по этой разложенной им тропинке.
Я встаю, отодвигая стул с оглушительным скрежетом.
– Подумайте хорошенько, – говорю я, глядя на него сверху вниз. – Следующий разговор будет решающим. Вам нужен адвокат. Хороший.
Я выхожу из комнаты, оставляя его в кольце собственного, искусственно созданного ужаса. В коридоре Денисов смотрит на меня с ожиданием.
– Лёгок на помине, – бросаю я. – Гнётся, как пластилин. К вечеру будет готов дать любые показания, которые мы предложим.
Денисов согласно кивает, видя в этом успех. Он не видит, как у меня сжимаются кулаки в карманах пальто. Он не понимает, что я только что сыграл свою первую партию по правилам моего невидимого оппонента.
И главное – я сделал это идеально. Потому что должен. Потому что где-то там, в тени, «Хронометрист» наблюдает. И любое мое отступление от роли бездушного следователя, гонящегося за лёгкой добычей, может его спугнуть.
Я иду по коридору, и шаги мои отдаются гулко и одиноко. Война объявлена. И первый ход я сделал, надев маску, которую для меня приготовили.
Мой внутренний метроном отсчитывает секунды. Время пошло.
ГЛАВА 3
Утренний свет в окнах моего кабинета кажется грязным, разбавленным городской пылью и собственным утомлением. Я просматриваю «идеально» составленное обвинительное заключение по Миронову. Каждый пункт звенит, как монета, брошенная на стекло. Слишком звонко. Слишком нарочито. Кто-то очень старался, чтобы всё сошлось. Слишком старался.
Денисов влетает, сбивая дыхание. В его глазах – не триумф, а растерянность.
– Она пришла.
Я не поднимаю головы.
– Кто?
– Его адвокат. Соколова. Елена Викторовна.
Меня пронзает что-то вроде слабого электрического разряда. Не удивление. Предчувствие. Соколова. Я знаю эту фамилию. Не по делам. По слухам в коридорах суда. «Цербер в юбке». «Идеалистка с острыми клыками». Та, что выигрывает дела, которые все считают безнадёжными, потому что свято верит в священные скрижали Уголовного кодекса. Её появление – не хорошая новость. Это осложнение. Первое настоящее отклонение от плана «Хронометриста».
– Пусть ждёт, – бросаю я, намеренно медленно дописывая резолюцию на бланке.
Я даю ей ждать двадцать минут. Не из мелкой мести. Мне нужно сместить её центр тяжести, вывести из состояния праведного гнева, в котором она, несомненно, прибыла. Когда я наконец киваю Денисову, я уже готов.
Дверь открывается, и она входит. Не заходит – врезается в пространство кабинета. Невысокая, в строгом тёмно-синем костюме, который не может скрыть взрывной энергии внутри. В её руках – тонкая папка, но держит она её как щит. Её взгляд – не взгляд, а оценка. Холодная, мгновенная, сканирующая всё: мой запылённый стол, мою позу, тень под моими глазами. Он останавливается на моём лице. В её глазах нет ни страха, ни подобострастия. Только чистая, незамутнённая враждебность. И любопытство хищницы, учуявшей слабину.
– Алексей Игоревич, – её голос чёткий, отточенный, без единой ненужной вибрации. – Елена Соколова, адвокат Игоря Миронова. Я здесь, чтобы прекратить этот фарс.
Я жестом приглашаю её сесть. Она игнорирует жест, оставаясь стоять. Хорошо. Пусть стоит. Пусть тратит энергию.
– Фарс, Елена Викторовна? – переспрашиваю я, откидываясь на спинку кресла. – У нас есть материальные доказательства. Коллекция. Есть косвенные улики. Есть отсутствие алиби.
– У вас есть коллекция старинных часов, которую унаследовал внук часовщика! – её слова выстреливают, как пули. – У вас есть «анонимный звонок», который по закону не является основанием ни для чего, кроме как для проверки бдительности дежурного! И у вас есть камеры, которых не существует!
Последнее она бросает с таким ядовитым торжеством, что я понимаю – она уже поработала. Она побывала у того склада. Она говорила с местными. Она проверила. Мой блеф с камерами лопнул при первом же соприкосновении с реальностью.
Внутри что-то сжимается. Не от злости. От… уважения. Так, стой, Волков. Осторожно.
– Оперативная информация может быть закрытой, –
