провода, на втором этаже до сих пор лежали пачки плитки, а одна стена в коридоре была заклеена плёнкой, чтобы не видно было недоделанного. Зато актовый зал, в котором, собственно, мы и встречаем гостей, сделали самым первым.
Высокие потолки, светлая краска, баннер с логотипом центра, сцена у дальней стены, ряд стульев, столы с фуршетом, детские рисунки в рамках и шарики, привязанные к перилам. Шум, смех, музыка, шуршание одежды. Кто-то фотографируется у стойки с логотипом, спонсоры жмут руки друг другу, волонтёры бегают с подносами.
Мы не приглашали Артемия, да и его не особенно видно после переизбрания мэра. Судя по всему, он слишком занят молодой женой Тамарой, чтобы отвлекаться на месть. Если честно, меня это более чем устраивает.
Да и меня сейчас куда больше волнует Савва, который прямо сейчас болтает с Дашей, виновато опустив глаза. На нём хороший костюм, рубашка без галстука, дорогие часы на запястье, но от всего этого лоска толку мало: в моих глазах он всё равно пацан, который однажды решил, что чужая жизнь — это просто контент.
Сквозь толпу, коротко приветствуя знакомых, я пробираюсь прямо к ним, но не подхожу близко, останавливаюсь в двух шагах, слушая разговор. И дай мне бог сил не отшвырнуть этого молокососа через весь зал.
— Я правда вас очень хотел и не ожидал, что вы так долго будете держать оборону. А видео… Я не думал, что отец будет вас шантажировать, вообще не ожидал от него. Взрослый же человек.
У него нервно дёргается уголок рта, он ёрзает, перебирает пальцами край пластикового стакана.
— Ты словно с себя ответственность снимаешь, Савв. Но я ведь далеко не первая жертва твоей мании порноиндустрии. Тамара чуть с собой не покончила.
Дашка стоит прямо, плечи ровные, подбородок поднят. На ней простое, но аккуратное платье, локоны уложены, лёгкий макияж. Беременность только добавляет ей какой-то внутренней тяжести, основательности.
— Ну зато теперь она жена миллирнееа. По-моему все закончилось неплохо.
Я чуть не рву руками ближайшую скатерть. От этой фразы внутри всё сжимается в тугой узел.
— Мне жаль тебя, Савв. Жаль, что ты не осознаешь, насколько неправильно поступаешь по отношению к другим людям. И твое «правда очень хотел» похоже на оправдания виновника аварии: я просто был пьян.
Он отводит взгляд, словно ищет, куда бы провалиться. Пара человек за их спинами смеются над чем-то своим, кто-то поднимает бокал, играет негромкая музыка, а у меня в голове грохочет.
Я стою в стороне, пытаясь контролировать желание искалечить парня, потому что это вряд ли сочетается с темой мероприятия. Но как только он отходит от Даши, тут же появляюсь рядом, перехватывая её ладонь.
— Я бы многое отдал, чтобы выйти с ним на ринг и превратить его лицо в кровавое месево.
— Жуть какая. Но знаешь, я бы тоже, — улыбается она и подставляет губы, которые я тут же целую.
Тепло, знакомый вкус, короткий миг, в котором мир сужается до нас двоих.
— Аа! Сашка моя приехала!
Она бросает меня и бежит к подруге. Сашка появляется из толпы, яркая, как всегда, в пальто, расстёгнутом на ходу. Они сталкиваются в объятиях посреди зала, визжат, смеются, целуют друг друга в обе щёки, привлекая к себе половину внимания.
Я киваю Мирону, который тут же вручает Даше цветы, аккуратный букет, перевязанный лентой.
И тут вдруг моей руки что-то касается. Лёгкое, цепкое касание, с маникюром, который сложно не заметить. Я резко оборачиваюсь и вижу Ксению.
— Привет, Марк.
На ней узкое платье, которое больше показывает, чем скрывает, лицо худое, скулы острые, глаза подведены так, что кажутся больше, чем есть. Слишком открытая, слишком нарочито уверенная.
— Привет.
— Значит, простила тебя Даша?
Смотрю на неё и пытаюсь понять, а что, собственно, я искал в этом тощем лице и откровенности, которая лезет у неё из всех щелей? Наверное, собственную молодость, которой завидовал, когда смотрел на парней. Всё думал, что у них вся жизнь впереди, а мне уже за сорок. Дальше только кресло-качалка и передача «своя игра» по субботам.
А теперь смотрю и понимаю, что вижу в Ксении девчонку, которой могла бы стать Тася, не встреть Тагира после предательства Кости. Какая-то сломанная, без тормозов, бегущая вперёд, лишь бы не оглядываться назад.
— Простила. И ты прости всех тех мудаков, что сделали тебе больно.
— Не поняла?
Она щурится, привычно напрягаясь, как будто собирается встать в оборону.
— Ну ты же не просто так ведёшь себя так вызывающе? Пытаешься скрыть боль, которая поедает тебя изнутри. Одиночество, которое тебя гложет.
— Психологом заделался? Ты не праведник, напомню тебе.
Она усмехается, но в глазах на секунду мелькает что-то болезненное.
— А я и не пытаюсь им быть, просто анализирую, почему ты так легко под всех ложишься. Я бы для своей дочери точно такого бы не хотел.
— Ну да, ты же хороший папочка. А знаешь, что мой папочка со мной делал?
Я сжимаю челюсти.
— Не хочу, Ксюш. И тебе стоит забыть, иначе однажды это тебя сожрёт, — отворачиваюсь и иду к Даше, которая настолько занята подругой, что даже не заметила причину нашего развода.
Я встаю за ней, кладу ладонь ей на спину, киваю Саше.
— Привет. Ну вы, конечно, молодцы. Когда рожать?
— Да вот-вот, на днях поедем в роддом ложиться.
— Ты тоже? — смеётся она. — Почему мы-то?
— Ну палата у нас общая, так что мы, — прижимается ко мне Даша, и я чувствую, как она чуть тяжелее опирается на меня.
Ведущий на сцене поднимает руку, микрофон блестит в свете прожекторов.
Он объявляет начало концерта в честь открытия благотворительного центра и приглашает Дашу на сцену, чтобы поприветствовать руководиеля и идейного вдохновителя. Зал взрывкаетеся аплодисментами, кто-то свистит, кто-то снимает на телефон, и Даша, краснеяя и смузщаясь, идёт на сцену.
Я смотрю, как она поднимается по ступенькам: одна рука у неё слегка придерживает живот, другая тянется к протянутой руке ведущего.
Она толкает речь, благодарит спонсоров, меня, мать, подругу, дочь, всех сотрудников, что стали частью команды, рассказывает предысторию создания и намеченные планы, несколько историй спасённых с основания детей, попавших в беду. Люди в зале то смеются, то замирают, кто-то украдкой вытирает глаза, кто-то кивает в такт словам.
Я всё это слушаю с большим интересом, почти с гордостью, ровно до момента, когда с лица Даши сходят краски, а речь
