становится не такой уверенной и порывистой. Она делает паузу чуть дольше обычного, пальцы сильнее сжимаются на микрофоне, плечи будто чуть оседают.
Я иду сквозь толпу, обхожу пару столиков, дёргаю подбородком ведущему, давая знак забирать управление в свои руки. Он быстро подхватывает, переводит внимание на спонсоров, на программу концерта.
Даша идёт ко мне уже пошатываясь, сглатывает, рукой невольно касается живота.
— Что-то душно стало, — она выдыхает, и я тяну её вниз со сцены и увожу из зала, в сторону коридора, подальше от музыки, света и чужих взглядов.
— Ещё бы.
У меня ладони влажные, сердце колотится.
— Как я справилась?
— Превосходно, — отвечаю и тянусь к ней, хочу её поцеловать, успокоить, но она вдруг резко сгибается пополам и стонет сквозь стиснутые зубы.
— Марк… Сумка где?
— В машине.
— Звони Эле, мне кажется, пора.
Глава 83. Дарья Александровна
Я почти не помню, как всё случилось. Всё превратилось в сплошной белый свет, в крики, в руки, в боль, которая накатывала волнами и отступала лишь на секунду, чтобы вдохнуть, и снова била, выкручивала нервы в тугой комок, выжимала из меня последние силы. Эля была рядом, её ладонь лежала на моей, она шептала что-то тёплое, успокаивающее, но я только качала головой, молила, чтобы всё поскорее кончилось, чтобы перестало рвать на части. Несколько раз меня просто выключало: свет гас, и я проваливалась в темноту, а потом опять вспышка, опять руки на животе, опять «тужься, Даша, ещё чуть-чуть, он идёт».
И вдруг крик. Тонкий, злой, живой. И в этот момент весь мир потерял краски: всё стало серым, белым, больничным, кроме одного яркого, невероятного пятна, моего малыша. Его положили мне на живот, всего на пару секунд, тёплый, мокрый, скользкий комочек с тёмными волосами, и я разревелась так, будто внутри меня прорвало плотину. Слёзы катились сами, я не могла их остановить, не хотела, просто рыдала от счастья, от облегчения, от того, что он здесь, мой, живой.
Чувствую мягкое касание к плечу. Поворачиваю голову, Марк. В глазах у него что-то мокрое, он быстро моргает, отводит взгляд, но я успела увидеть. Глупо, но сердце сжимается от нежности.
Малыша уносят. Я лежу, пустая, разодранная, но невероятно полная одновременно. – Пятьдесят четыре сантиметра, три шестьсот семьдесят. Настоящий богатырь, – возвращают мне свёрток, и я впервые произношу вслух: – Владик… Имя ложится на язык как-то особенно вкусно. Вадюша.
Меня вычищают, зашивают, переводят в палату. Марк уже там. Успел переодеться в домашнее, развалился на соседней кровати, будто всю жизнь здесь прожил.
– Ты смотрю, чувствуешь себя как дома? – А мне для этого много не надо. Только ты.
– Ну я бы не сказала, что сейчас я «не много», – пытаюсь пошутить, но живот тут же напоминает о себе острой вспышкой боли.
Он смотрит на меня, лежащую, беспомощную, и в глазах такое тёплое, настоящее беспокойство, что внутри всё переворачивается. – В какой-то момент я думал… – Не говори ничего, – перебиваю. – Твои переживания всё равно не сравнятся с тем, что я сейчас чувствую. – Как после секса? – Нет… Даже не сравнить. Скорее, как когда мы сходимся после очередного расставания. Только в миллион раз сильнее. – Ой, нет, Даш, давай лучше ещё ребёнка родим, потому что расставаться я больше не хочу.
– Да кому ты теперь нужен, старик многодетный, – шепчу, и мне смеяться больно, но всё равно улыбаюсь.
– Я уже всем позвонил, но завтра жди нашествия. А Влада скоро принесут? – Через несколько часов. Сказали мне отлёживаться и готовиться не сидеть несколько недель. – Лёжа ты мне нравишься даже больше.
– О, боже, заткнись, – утыкаюсь лицом в подушку и наконец проваливаюсь в сон. Лёгкий, без сновидений, такой глубокий и приятный, что просыпаюсь почти полной сил, если бы не резкая, рвущая боль между ног.
– Привет, – Марк стоит над прозрачной люлькой, смотрит на сына так, будто боится дышать. – Тебе сказали, в туалет надо сходить. – Пусть сами идут, я, кажется, даже до туалета не дойду. – Утку принести? – Замолчи, я не могу смеяться… Помоги…
Он подхватывает меня на руки, легко, будто я ничего не вешу, и я на миг чувствую себя снова той девчонкой, которую он когда-то носил по пляжу. – Давно его принесли? – любуюсь крохой. Такой красивый… Копия папы, только губы мои. – Недавно. Ещё не просыпался. – Ну значит, скоро задаст жару. – Могу тебя подержать. – Я знаю, но не надо. Мне кажется, более интимного процесса, чем роды, ты не видел. Давай не усугублять.
Он тихо смеётся, целует меня в висок, и я впервые за последние сутки позволяю себе просто быть. Усталая, разодранная, счастливая. С ними. Своими.
На следующий день начинается паломничество. Саша с Мироном, Мама с папой, мама Марка. Потом еще Аня с Ромой, Кирилл с Леной и даже Оля со своим Рустамом. Палата утопает в цветах, а я в поздравлениях. Правда, когда посещения закрывают, а цветы забирают в коридор мне становится гораздо легче дышать. Я была всем безумно рада, но гораздо сильнее мне хочется делиться счастьем с Марком, который все это время оберегал малыша от попыток его потрогать и пощупать. Мой герой.
Марк сидит на стуле рядом с люлькой, локти на коленях, подбородок на сжатых кулаках, и смотрит на Влада, как будто боится моргнуть, тот исчезнет. Всё это время он был моим щитом: мягко, но твёрдо отводил чужие руки, когда кто-то слишком рьяно тянулся к малышу, говорил «осторожно, он ещё маленький», «не надо пока на ручки», «дайте маме отдохнуть». Мой герой. Тихий, спокойный, непробиваемый.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё расправляется, становится тепло и легко. – Марк… Он поворачивается, улыбается устало, но счастливо.
– Подойди. Он встаёт, подходит, садится на край кровати. Я беру его за руку.
– Спасибо, что охранял нас весь день.
– Это моя работа теперь, – шепчет он и целует меня в висок. – Охранять вас двоих. Всегда.
И в этот момент я понимаю: да, цветов было много. Поздравлений – море. А счастье – вот оно, сидит рядом, держит меня за руку и смотрит на нашего сына так, будто тот – восьмое чудо света.
И только Таська присылает видео сообщение, потому что приехать прямо вот сейчас
