что у меня осталось, – это провальный образ мышления, самообман, поблекшее и искаженное отражение самой себя. Все по-прежнему крутится вокруг меня, а своим друзья я не помогла ни капли.
Да, волчья кровь вытянула из меня все силы, но и спутникам моим ничуть не лучше. Сейчас мы как раз обсуждаем тему смерти.
– Если мы здесь умрем… – начинает Джейкоб.
– Не умрем, – рычит Рэйвен.
Ее заперли в отдельную камеру на расстоянии добрых десяти футов от нашей с Джейкобом и Мудрецом, – видимо, чтобы я в очередной раз не обескровила волчицу. Но даже выпей я всю ее кровь, эту дверь мне все равно не пробить, так что они лишь впустую тратят свои драгоценные подземные площади.
Тюремщики выдали Рэйвен одежду, и она явно не рада – чешется так, будто в робе блохи. Не понимаю, почему бы просто ее не снять, но строптивость Рэйвен не поддается объяснению.
– Я уж точно не умру, – продолжает ворчать Рэйвен. – Не хватало еще умереть на радость этим жалким людишкам, от которых несет лавандой и алчностью. А ты, Джейкоб, умирай сколько влезет, если тебе не терпится.
– Так вот я пытался спросить, пока Рэйвен меня не перебила, запамятовав, что мы сидим в каменном мешке в окружении десятков надзирателей, снабженных флаконами с волчьей кровью, – не унимается Джейкоб, – если мы здесь умрем, все знают, куда мы отправимся? Это стоит обсудить. Возможно, так нам будет легче провести свои последние часы.
– Твои последние часы, ходячий перегар.
– Ну хорошо, ладно, Рэйвен. Допустим, ты оказалась в ситуации намного более опасной и наконец готова расстаться с жизнью. Так вот я спрашиваю, куда, по-твоему, ты попадешь? И ты, Сэм?
Я поворачиваюсь к Джейкобу, который растянулся на полу и уже успел собрать с него всю грязь на свою мантию. Впрочем, его это ничуть не беспокоит.
– Не знаю. Меня, как и большинство в этом городе, воспитывали в вере в Бладхаллу и кровавых богов, но сейчас, пожалуй, все это представляется чересчур… простым.
– Простым?
– Да. Я всегда об этом думала. Даже в детстве я всегда считала, что вампирский загробный мир слишком упрощен. Что любят вампиры? Кровь. Чего ты больше всего боишься, если ты бессмертный? Разумеется, умереть и потерять в мгновение ока весь потенциал, который нарабатывался столетиями. А что предлагает нам загробный мир? Конечно, пить много крови и жить практически прежней жизнью.
– Даже я не сказал бы лучше, – признается Мудрец, одаривая меня очередным незаслуженным комплиментом.
Последние несколько часов он сидит притихший. Наверное, его потрясло то, как лорд Сакс перевернул ситуацию, просто признавшись во всем перед советом. Мудрец считает, что должен был это предвидеть. Я ему сказала, что безумие лордов, опьяненных властью и жаждущих еще большей власти, предугадать невозможно. В ответ он лишь пробормотал, что безумия как такового не существует, – это тот же здравый смысл, просто под другим углом зрения. Настолько типичный для него ответ, что я невольно улыбнулась. Я боялась, что его раздражение от собственной непредусмотрительности начнет раздражать и меня. Но чем больше я его узнаю, тем больше нахожу это… почти трогательным.
– В религиях бессмертных идея загробной жизни часто держится на страхе перед чем-то, – продолжает Мудрец, – а не на вероятности того, что в действительности произойдет. Возьмем, к примеру, Свет лучезарный Люца. Совершенно очевидно, что распространенная среди колдунов религия опирается на наше незнание того, как мы рождаемся, зачем мы рождаемся и для чего на самом деле нужна магия. Разумеется, умерев, ты следуешь за Светом лучезарным, пока не встретишь своего создателя, который разъяснит истинное предназначение твоей магии, – вот тогда-то и для тебя начнется настоящая жизнь.
– То есть ты живешь, потом умираешь и… начинаешь другую жизнь? – переспрашиваю я.
– Да, в каком-то смысле. А эта жизнь – что-то вроде пробной версии.
– Как насчет волков? – спрашивает Рэйвен. – Чего нам бояться в нашей жизни после смерти?
– О! Я об этом слышал, – оживляется Джейкоб, явно не уловивший намека. – Вы же превращаетесь в дерево, да?
– Чего?!
– Превращаетесь в дерево.
– Ни в какое дерево мы не превращаемся!
– Полагаю, – поспешно вмешивается Мудрец, – Джейкоб с поразительной неуклюжестью пытается сказать, будто вы верите (если я правильно понимаю), что после смерти ваш дух растворяется в земле или природе, становясь ее частью.
– Так-то лучше, – кивает Рэйвен, продолжая исподлобья бросать на Джейкоба мрачные взгляды. – Можно сказать, мы растворяемся в лесу. Ты больше не осознаешь себя самое – остается лишь лес, частью которого ты стала.
– Очень поэтично, – замечает Мудрец. – Вот только не уверен, что мне бы понравилось. Осознание собственного «я», самосознание – в этом вся моя суть. Совсем не ощущать свое существование, быть лишь частью чего-то без понимания своей роли в этом… С трудом представляю. Вряд ли мне бы это хоть сколько-то пришлось по душе.
Рэйвен ненадолго задумывается и кивает:
– Я понимаю, о чем вы, колдун. Вы не первый, кто озвучивает подобную мысль. Но подумайте об этом иначе: возможно, вы так цепляетесь за свое, как вы говорите, самосознание только потому, что никогда не знали ничего другого. Как рыба в море едва ли представит себе пустыню, так и вы не можете это представить в той форме, в которой существуете. Проживите вы всю жизнь в том состоянии, о котором я говорю, идея осознанного «я» показалась бы вам в равной степени невозможной.
– Не станут они об этом думать, потому что нет никаких «их», – услужливо вставляет Джейкоб.
– Верно подмечено, маг, – говорит Рэйвен. – А ты, оказывается, не беспросветно глуп.
– Комплименты – не твой конек, Рэйвен, – ухмыляется в ответ Джейкоб. – Мне больше нравится, когда ты грозишься меня сожрать.
Воцаряется тишина. Разговор о смерти исчерпан, как, похоже, исчерпаны и наши жизни. Я принимаюсь составлять воображаемый перечень достижений собственной жизни. Размышления над этим удручающе коротким списком внезапно прерывает Джейкоб:
– Мы что, и вправду умрем?
Мудрец бросает на него взгляд:
– До тебя только сейчас дошло? Наш последний разговор ни о чем тебе не сказал?
– Я серьезно, Мудрец. Нам кранты, да?
Я жду, что в ответ последует какая-нибудь мудрость, но нет – тишина.
– Я бы хотел… хотел быть чуть менее… чуть менее собой. Моя жизнь… что я успел? Кто я? Никто. Пустое место.
– Вовсе нет. Ты был мне другом, когда я мог остаться в одиночестве, – говорит Мудрец, надвинув на глаза капюшон. – Для меня это много значило.
Джейкоб смотрит на него, потом хватает за руку, и я вижу, что в его глазах стоят слезы. Мы с Рэйвен находим в себе силы отвести взгляд.
– Забавно, – говорю я, когда проходит достаточно времени, – я всегда
