была уверена, что моя история особенная. Что мне уготована роль в чем-то великом. Но я ошибалась.
– Не так уж плоха твоя история, – отзывается Рэйвен. – Лучше, чем у большинства выходцев изморского поселка.
– Верно. Но легче от этого не становится. Ничуточки. Это плохо, да? Я все равно хочу большего. Думала, я…
– Особенная? – подсказывает Мудрец.
– Да. Как бы убого это ни звучало.
– Каждый для кого-то особенный, – говорит Мудрец, глядя мне прямо в глаза. – Я тоже грешен, – добавляет он, поспешно меняя тему. – Я думал, что способен все изменить. Сделать все открытия. Во всем разобраться. Я рационалист и должен верить в возможности, а не в судьбу, однако поддался соблазну. Наверное, смирение гордыни – последний дар, который нам преподносит жизнь. Каждый считает себя избранным, хозяином собственной истории. А когда понимает, что ошибался, недоумевает: как вообще мог поверить в свою исключительность?
– И что это значит? – спрашивает Джейкоб.
– Ну, я… – начинает было отвечать Мудрец, а потом вдруг разражается смехом, долгим и заливистым. – Понятия не имею.
И внезапно мы все смеемся, хохочем в лицо смерти, будто нам все равно.
Наш истерический смех резко прерывает оглушительный скрежет. Я не понимаю, что это, но вижу, как напряглась, навострила уши Рэйвен, и лишь тогда до меня доходит: с этим протяжным визгом открываются каменные двери.
Мы все вскакиваем, готовые встретить того… или то, что принесет нам конец. Я ожидаю увидеть за дверью целый полк гвардейцев, которые поведут нас к месту казни, готовые пронзить копьями, если сделаем хоть шаг в сторону. В моем воображении это уже происходит. Мы умираем, снова и снова. Волчица, и колдун, и вампир – все вместе. Проще всего разнести нас огненным порошком. Или быть может, нас окружат и будут колоть копьями, пока ни кровь, ни время, ни магия уже не смогут собрать воедино наши изувеченные тела. С воображением у меня всегда было все в порядке, и сейчас я прекрасно представляю себе эту картину.
Но это не полк. Это какой-то мужчина. Один.
Это гвардеец, и вышивка в виде трех капель крови на его табарде указывает, что перед нами капитан. Высокий блондин с аккуратно подбритыми бакенбардами и заметными морщинами на лбу, выдающими возраст – доброе столетие, причем большую часть этого времени он употреблял хорошую кровь. Пот течет с него градом. Из оружия у него не копье и не меч, а всего лишь кинжал в ножнах у пояса. С опаской подойдя к решетке, он замирает в трех шагах, сжимая что-то в руке.
– Тебе бы клинок подлиннее, – говорит Рэйвен.
Он не отвечает, а лишь раскрывает ладонь, показывая небольшой цилиндрический предмет, завернутый в лист бумаги. Затем смеется, будто ему уже все равно, и хрипит с сильным акцентом обитателя Юго-Западной Пади:
– Надеюсь, кто-нибудь из вас поймает.
А затем швыряет предмет сквозь прутья и быстро разворачивается.
Вытянув руку, Рэйвен ловко хватает предмет в воздухе. Капитан тем временем бежит наутек через каменные двери и быстро растворяется во мраке коридора. Там достаточно темно, однако не настолько, чтобы я не разглядела: стражи снаружи нет.
Пока Рэйвен осматривает предмет и бумагу, я жду, когда двери снова захлопнутся, хотя никого, кто привел бы в движение дверной механизм, нет. Лишь несколько мгновений спустя я понимаю: они так и останутся открытыми.
– Да что там такое, во имя Света? – спрашивает Джейкоб.
– Вот так это начинается. – Рэйвен протягивает мне флакон с кровью, обернутый в записку. – Думаю, это тебе.
Взяв в руки кровь, я читаю вслух:
Благодарю за самоотверженность при расследовании убийства моего сына. Больше никто не взялся за это дело. В знак признательности я отпускаю вас – путь свободен. Когда вы это прочтете, гвардейцы, которые ослушались бы моего приказа, уже отвлекутся на другие события во дворце. Прилагаю немного крови для Саманты – на случай боя. Убежден, остальные смогут сами о себе позаботиться.
Искренне ваш,
первый лорд Вермиллион Адзури
Мы смотрим друг на друга, потом переводим взгляды на открытую дверь.
– Наверняка это ловушка, – замечает Джейкоб.
– С чего ты так решил? – спрашивает Рэйвен.
– Все просто. Нас подталкивают к побегу, чтобы был повод казнить. В глазах Эшена Ансбаха и архимага – да и любого, кто возмутится, если нас убьют, – дело будет выглядеть так, будто нас задержали ненадолго, а потом все пошло наперекосяк и вылилось в побег.
– Слишком мудреная ловушка.
– Но возможная, верно?
– В теории, – произносит Мудрец и поворачивается ко мне. – Ты была на заседании совета. Как выглядел Адзури?
Я задумываюсь:
– Выглядел… затравленным. Будто не хотел там находиться. Сидел с отсутствующим видом.
– Мне этого достаточно, – кивает Мудрец.
– Ну конечно. – Джейкоб закатывает глаза. – Будем рисковать жизнями, потому что первый лорд неважно выглядел.
– Остаться здесь и ждать смерти – куда больший риск, согласись, маг? – говорит Рэйвен.
– Я предлагаю хотя бы задуматься.
Пока они спорят, я открываю флакон и одним глотком выпиваю содержимое. Жду несколько секунд, пока кровь подействует. Чувствую ее силу: покалывание в горле, пульсацию в теле. Действует сильнее, чем обычно. Я ощущаю, как пробуждаются остатки крови Рэйвен, и понимаю: она еще во мне, ждет своего часа.
Завожу кулак назад и, размахнувшись, бью по прутьям. Поддается один, за ним второй – ломаются, как сухие ветки от порыва ветра. Открыв в изумлении рот, рассматриваю свои кулаки. Интересно, можно ли к такому привыкнуть?
– О, – произносит Джейкоб, глядя на образовавшийся проем в нашей клетке. – Значит, все уже решено.
– Вот это сила! – восхищается Мудрец. – Невероятно!
– Ага. И скольким волкам для этого пришлось умереть? – бормочет Рэйвен.
– Убеждена, что по ходу дела ты тоже прикончила сколько-то вампиров, – заявляю я с бесстрашием, подаренным новой порцией крови.
Не дав ей ответить, проделываю то же самое с прутьями ее клетки, выхожу и направляюсь к дверям:
– Наделала я шуму. Но никто не пришел. Пока Адзури не врет.
– Пока, – повторяет Мудрец.
– И что теперь? – спрашивает Джейкоб.
Я всматриваюсь в узкий коридор: он ведет в розарий и дальше, наружу.
– Бежим!
ПЕРВЫЙ ЛОРД АДЗУРИ
Наслаждаюсь ароматом кровяного вина, как в последний раз. Вдыхаю его пары, его сладость, чувствую металлическую кислинку, за ней – чуть заметную нотку древесины. Но не делаю глотка. Еще не время.
Сейчас я погружен в воспоминания о сыне. Удивительно, как смерть близкого извлекает из глубин памяти даже то, что будто было замуровано в камне. Боясь задумываться об этом, я прятал воспоминания о нем в самых темных уголках сознания. А теперь, когда в воздухе витает запах крови, наконец позволяю себе
