верует, бей москаля!» увлекли горожан. На улицах убивали солдат, офицеров, членов семей — резали и поляков, которых объявляли «москальского духа». Игельстром растерялся, упустил общее командование. Роты и батальоны пробивались из города по отдельности, 2300 человек погибли, 1700 попали в плен. Через день, 19 марта, отряд мятежников ночью набросился на спавший гарнизон Вильно. Одних перебили, генерала Арсеньева и 650 человек пленили.
Костюшко торжественно вступил в Варшаву. Поляки ликовали, праздновали победы над русскими — но и торжество своей революции. Только лозунги подправили. Вместо «свобода, равенство, братство» — «свобода, единство, независимость», признавать чернь «братьями» шляхта никак не желала. Но образовалось революционное правительство, Верховный совет. Король, как и во Франции, оказался заложником и подписывал готовые документы — Костюшко приставил к нему охрану якобы для его безопасности.
В Варшаве возник и свой «Якобинский клуб», начался террор. Масштабом скромнее, чем в Париже, и без гильотины — вешали членов «соглашательского» правительства, принимавших условия раздела депутатов. Костюшко воззвал и к крепостным крестьянам, на время войны объявил их свободными, а тех, кто вступит в войско, — навсегда. Желающих хлынуло множество, для них не хватало оружия, и из них создавали полки «косиньеров» с пиками из кос. Новый очаг революции встряхнул не только Россию. Сорвал наступление Австрии и Пруссии на Францию — обе державы разворачивали войска против куда более близкой опасности.
Наступление на Варшаву возглавил сам Фридрих Вильгельм. К его армии присоединился русский корпус Ферзена. Но Костюшко мобилизовал все население столицы. Вокруг города возводили новые неприступные валы с бастионами. Копали рвы, ряды «волчьих ям» с острыми кольями. Увидев мощную оборону, прусский король не рискнул ее штурмовать. Начал осаду. Пробовал действовать то угрозами, то лаской, зазывая Костюшко к себе на службу. Ничего не помогло. Проторчали у Варшавы все лето, а потом в тылу у Фридриха Вильгельма восстали несколько польских городов. Он переполошился, что его отрежут от Пруссии, скомандовал отступление. Оно вылилось в бегство. Чтобы уйти побыстрее, бросили все тяжелое имущество, склады, обозы, даже больных и раненых, они очутились в плену.
Императрица назначила командовать армией против поляков Румянцева. Но он совсем состарился, не выезжал из имения, его руководство стало чисто номинальным. Корпуса и дивизии действовали разрозненно, сами по себе. А поляки разгулялись дерзкими рейдами. Проскочили даже в Курляндию, в порту Либавы сожгли прусские суда с почтой и дипломатической перепиской. После таких успехов к Костюшко текли новые добровольцы, его войска достигли 70 тыс.
Государственный совет, в котором стал верховодить Платон Зубов, разработал план методичного наступления с нескольких направлений. Как и в прошлой войне, сосредотачивались две основных группировки: Репнина в Прибалтике и Суворова на Украине. Должны были двигаться навстречу друг другу. Репнин выступил в июле. После месячной нелегкой осады и бомбардировок его войскам капитулировал гарнизон Вильно. Но Суворов видел, эта война совсем не похожа на недавнюю. Массовая польская армия воодушевлена, разогрета энтузиазмом, дерется жестоко. Если вот так по очереди брать города, дело затянется, обойдется огромными потерями.
Собрав в Немирове кулак своих «чудо-богатырей», он в конце августа стремительно ринулся вглубь неприятельской территории. Враги знали, что против них направлен знаменитый Суворов. Чтобы ободрить свое воинство, запустили ложь, что это однофамилец, а «тот» Суворов уже умер. Но он сразу доказал — именно тот, настоящий. С 7-тысячным авангардом внезапно вынырнул под Кобрином. В двух сражениях, обходя противника по болотам и бродам рек, вдребезги разнес 16-тысячный корпус генерала Сераковского с 30 орудиями. Сам Сераковский удрал всего с 700 подчиненными, остальные полегли, попали в плен или разбежались.
Наступила осень, холодная и дождливая. Государственный совет приходил к выводу, что дальнейшее наступление на Варшаву опасно и бессмысленно, если даже прусский король не смог ею овладеть. Озаботилась и Екатерина — в непогодах солдаты могли понести куда больший урон, чем в боях. Написала Румянцеву, чтобы расположить войска на зимних квартирах, завозить санным путем необходимые припасы, готовить наступление в следующую кампанию. Хотя боевая жилка в ней играла. Высказала в качестве пожелания — не получится ли каким-нибудь образом все же захватить Варшаву.
Суворову об этом сообщили. Он и сам думал именно так — кончать одним ударом. Прорываться к Варшаве, брать ее, разогнать революционное правительство, разгромить главные его силы, и восстание без руководства само развалится. Александр Василевич обратился к императрице, вызвался исполнить ее волю. Для этого добился, чтобы ему подчинили еще два корпуса, Дерфельдена и Ферзена. Вызвал их на соединение и выступил сам.
У поляков шпионы были всюду среди населения. Костюшко узнал: русские корпуса повернули друг к другу. Оценил угрозу и решил разбить их по очереди, пока не соединились. С Суворовым встретиться не отважился, повел свои силы на корпус Ферзена. Под Мацеевичами авангард генерала Денисова нарвался вдруг на всю польскую армию. Денисов таким же образом уже погорел в начале восстания. Но теперь оказался готов к неожиданностям, принял бой, осаживал врагов контратаками. А когда подтянулись полки Ферзена, дружно ударили и опрокинули поляков, погнали. Сам Костюшко был ранен, и казаки его захватили.
Благополучно соединились с Суворовым. Вскоре подошла и дивизия Дерфельдена. Для окружения огромного города сил все равно было мало. Но Варшаву разделяет Висла, и Суворов решил брать правобережную, южную часть, Прагу. Она была очень сильно укреплена. Когда поляки поняли, куда нацеливаются русские, то собрали на оборону Праги все наличные войска, 30 тыс., 10–20 тыс. ополченцев из горожан, более 100 орудий, их них много тяжелых. Комендант Варшавы Зайончек прислал Суворову письмо, заносчивое и дерзкое. Тот ответил, что с русскими подобным тоном не разговаривают. Предупредил — впредь он никаких писем больше не принимает, кроме капитуляции.
22 октября русские вышли к городу с музыкой и барабанным боем, ставили полевые лагеря. По численности неприятелю уступали, 25 тыс. бойцов и 86 орудий — все легкие. Но Суворов уже заранее велел делать лестницы, фашины. Видел, что штурм будет трудный: «Дело сие подобно измаильскому». 23 октября заняла подготовка. Полководец сильно простыл, болел, но подробно расписал инструкции атакующим колоннам, отрядам, солдатам. В ночь на 24-е молились, а в 5 утра ринулись на приступ.
Поляки предвидели штурм, но не ждали его так скоро. Русские появились позавчера — в городе были уверены, у них в запасе есть несколько дней, а то и недель. Суворов опять добился внезапности. Защитников будили по тревоге, они бежали на позиции. И кое-где опоздали, русские уже вскарабкались на валы. Завязались жесточайшие рукопашные, поляки кидались в контратаки. Их отшвырнули, ворвались в Прагу. Схватки кипели на узких улочках, поляки отстреливались из домов. Наши солдаты и
