казаки пробились к мосту через Вислу, связывавшему две части города. Полякам и отступать стало некуда. Их теснили, они сгрудились на берегу. Набивались в переполненные лодки, те переворачивались. Другие бросались вплавь, тонули под пулями в холодной осенней воде.
Штурм Суворовым Праги. Художник А. Орловский
Русские готовы были через мост броситься на левый берег, в основную часть Варшавы. Но Суворов рассудил, что они и сами лишние потери понесут, и поляков, разозлившись, кучи накромсают. Лично остановил их, приказал поджечь мост. Вражеская артиллерия стреляла через реку, подожгла Прагу, сгорело три улицы. Но и русские выкатили орудия на берег. Открыли огонь. Одна бомба влетела прямо на заседание польского правительства, убила секретаря.
Расчеты Суворова оправдались. Дальнейший штурм не понадобился. Правители и жители Варшавы были в ужасе от того, что произошло у них на глазах, — как горела Прага, заваленная телами защитников, как толпы тонули в Висле (в сражении пало больше 10 тыс. поляков, 2 тыс. упокоились на дне — у русских было 580 убитых и около тысячи раненых). Ночью приплыли две лодки с делегатами от столичных властей. Умоляли пощадить город, соглашались сдаться. Им продиктовали условия, и 29 октября наши войска торжественно, с оркестрами, вступили в Варшаву.
Местные начальники встретили Суворова поклоном, преподнесли ключи от города и хлеб-соль. Выдали содержавшихся в Варшаве пленных — 1376 русских, из них 3 генерала, 3 вельможи из российского посольства. Кроме них, освободили 500 пруссаков и 80 австрийцев. Все рыдали от счастья, благодарили победителей за спасение: во взбаламученном революционном городе в любой момент можно было ждать расправы. Крутой разгром мятежников в Праге вогнал в страх и всю Польшу. Но Суворов завершил войну не только этим ударом, а еще и милосердием. Разослал воззвание: все, кто сложит оружие и обещает никогда больше не выступать против России, будут прощены, могут идти по домам. Когда об этом узнали в польских войсках, первыми стали разбегаться «косиньеры», за ними и остальные.
Отверг такие условия только польский главнокомандующий Вавжецкий. Забрал из Варшавы 50 орудий, все ценности казначейства и монетного двора, с остатками армии решил уйти за границу. Суворов выслал в погоню корпус Ферзена. Впереди мчались казаки генерала Денисова, и когда настигали польские отряды, те уже не противились, сдавались. Вавжецкого догнали в местечке Опочня, с ним было 2 тыс. человек, у него шло совещание с генералами. Денисов въехал в Опочню только с одним казаком, вошел прямо на совещание и потребовал капитуляции. Ошарашенные Вавжецкий с генералами протянули ему шпаги.
Такой блестяще победы не ожидали и в Петербурге. Рассчитывали на затяжную и тяжелую войну. Суворов писал: «Миролюбивые фельдмаршалы в начале польской кампании провели все время в заготовлении складов. Их планом было воевать три года с восставшим народом! Какое кровопролитие! Я пришел и победил! Одним ударом приобрел я мир и положил конец кровопролитию». А уж как была счастлива Екатерина! Суворова произвела в фельдмаршалы, осыпала другими наградами и пожалованиями. Для всех участников штурма Праги учредила особые офицерские кресты и солдатские медали, как за Измаил. Сама сосватала для дочери Суворова завидного жениха, графа Николая Зубова — брата фаворита. Военачальника награждали и прусский король, австрийский император. И… поляки тоже. Преподнесли ему золотую табакерку с алмазами и с надписью: «Варшава — своему избавителю». Да, он мог бы совсем распотрошить город, и вполне заслуженно: за восстание, резню русских. Но все же по-христиански пощадил. Сжег мост, остановив разъяренных солдат.
Глава 34
На излете
Колоссальный опыт правления в полной мере позволял Екатерине осознавать ошибки молодости. Она помнила интриги либеральной оппозиции, «пугачевщину», видела катастрофу французской революции и однозначно убеждалась в гибельности тех самых же идей «просвещения», которыми сама грезила в молодости. Не боялась переступить через них, устрожала цензуру, полицейский надзор за вольнодумцами.
А вот ее былая соратница Дашкова гибкостью мышления не отличалась. И очевидные факты на нее не действовали. И даже возвращение доверия императрицы, высокие и почетные назначения! Она так и застряла в закаменелом мировоззрении юности — упрямой фрондеркой, поборницей «свобод». Одним из любимых деятелей ее академий был очень плодовитый драматург Яков Княжнин. Без стеснения заимствовал у зарубежных классиков сюжеты, целые монологи, за что молодой баснописец Крылов высмеял его «писателем Рифмокрадом». В 1789 г. Княжнин разродился трагедией «Вадим Новгородский» — о восстании против первого князя Рюрика. Правда, как это было принято в жанре классицизма, Рюрик у него тоже представлялся благородным, добродетельным. Но чужеземцем, узурпатором, самодержцем. Вадим, проиграв борьбу, выбирает смерть вместо утраты «вольности».
Уж то ли Княжнин хотел этим к Дашковой подольститься, то ли отразились взыгравшие настроения оппозиции, как у Радищева. Но написание трагедии совпало с взрывом во Франции. Автор узнал, как восприняли революцию императрица, правительство, и осторожно упрятал произведение от любых глаз. В 1791 г. он заболел и умер. Его бумаги попали к издателю и книготорговцу Глазунову, обслуживавшему Академию. Найденную трагедию он передал Дашковой. И тут-то тупое фрондерство взыграло у нее. «Вадима Новгородского» она провела через того же цензора Козодавлева, который пропустил опус Радищева. Опубликовала в 1793 г. не только в сборнике «Российского театр», а еще и отдельной книжкой. Умным этот шаг никак нельзя было назвать. Во Франции свирепствовал террор, заполыхала Польша. Еще и параллель с чужеземным «узурпатором»!
К Дашковой пожаловал обер-полицмейстер Архаров, очень вежливо сообщил об изъятии тиража. Пожаловал и генерал-прокурор Сената Самойлов, передал слова императрицы — издание в Академии Радищева можно было расценить случайностью, а повтор попахивает закономерностью. Президеншу Академии вызвали и к Екатерине. Та напрямую поинтересовалась: «Что я вам сделала, что вы распространяете произведения, опасные для меня и моей власти? Знаете ли, что это произведение будет сожжено палачом?» Сдерживать убеждения Дашкова никогда не считала нужным. Запальчиво бросила: «Не мне придется краснеть по этому случаю!» [40, с. 171–173] Итог стал закономерным. Тиражи книжки и 39-го выпуска «Российского театра» публично сгорели перед Адмиралтейством. Дашкова, номинально сохранив руководство двумя Академиями, в 1794 г. якобы ушла «в отпуск». Но в такой отпуск, что она продала дом в Петербурге, уехав в подмосковное имение бессрочно.
Екатерина осознала и провал радужных проектов, которые она строила с Бецким, об «инкубаторах» по взращиванию «новых людей». Смольный-то институт для девочек все же оказался нужным, хотя и выпускал обычных светских дамочек. А для мальчиков подобная роль отводилась Сухопутному шляхетскому корпусу. Но он еще при Елизавете превратился в «светское» заведение, а Бецкой и
