Что врать дальше, кочевник еще не придумал и примолк, но Терманкьял не дал воцариться тишине. Он принялся поносить зурахатского владыку совсем уж непотребными ругательствами. За неимением лучшей цели, царь, вскочив на ноги, принялся пинать и дубасить свои подушки и кидаться ими в тысячников и гологрудых девиц. Генералы получили пару попаданий, а женщины только визжали от страха, потому как подушки застревали между копьями или стукались о них и падали на землю.
Устав, царь сошел с подиума и, сощурившись, вгляделся в полутьму зала. Сорген подтянулся и улыбнулся, ибо Терманкьял смотрел прямо на него.
– Кто это? Что они тут делают? – зарычал царь, тыкая коротким пальцем в сторону волшебников и подозрительно вглядываясь в тысячников. Сорген вдруг почувствовал угрозу и бросил короткие взгляды направо и налево. Кажется, в кромешной тьме кто-то двигался… на небольшой высоте от пола. Слышался скрип натягиваемой тетивы и шорох кожаных доспехов. Очевидно, кажущаяся безалаберность царской охраны была призвана сбить с толку нежеланных пришельцев. И сейчас они, спокойно стоящие на середине зала, рядом со светильниками, представляли собой отличные цели для лучников и арбалетчиков, засевших где-то на невидимых галереях. Сколько их там, кто знает? Десять или сто? И каждая стрела готова сорваться с тетивы по приказу злобного и нервного царя.
Сорген как можно осторожнее выступил вперед и поклонился так низко, как только смог себя заставить. Одновременно, запустив руки под плащ, он держался за деревянную планку и пепел Ассаха, в любое мгновение готовясь создать Воздушный щит.
– Прошу простить меня, Повелитель Степей! Мы явились в твой дворец незваными, но надеемся, что станем твоими друзьями. Мы все – злейшие враги проклятого клятвопреступника, зурахатского царька. У нас есть к тебе одно прекрасное предложение…
*****
Может быть, с первого взгляда Терманкьял и производил впечатление недалекого, капризного самодура, посвятившего жизнь всевозможным излишествам и дурачествам. Однако, стоило только начаться переговорам, царь вдруг оказался осторожным и хитрым.
– Я один мог бы убить в бою сто… тысячу этих задолизцев, живущих у моря!! – орал он, выплевывая на рубаху брагу пополам со слюной. – А потом бы я до смерти заездил всех их баб, от десятилетних девчонок до древних старух!… Но они не мужчины, нет. Прячутся за стальными доспехами и стенами крепостей, бегают, нападают по ночам, когда настоящие мужчины сражаются только с женами, на постели. Лепешки собачьей блевотины! У них есть волшебники с разными подлыми трюками, против которых бессилен меч. Ненавижу их! И воевать с ними я не стану, потому что это нечестно. Думаешь, Терманкьял – дурак? Ты дашь мне денег?
– Возможно, – степенно качнул головой Сорген, чудом успев вставить слово в тот момент, когда царь прихлебнул из кружки. Терманкьял радостно осклабился и ущипнул за живот сидевшую рядом девушку. Та послушно взвизгнула.
– Я мог бы послать небольшие отряды в набеги на селения и дороги – это очень просто. Если они станут возмущаться, скажу, что это были племена, которые кочуют сами по себе и не хотят платить мне дань. Есть такие, на самом деле… я бы их давно уже подчинил, но тут недавно привезли кучу красивых баб. Хочу их всех непременно попробовать первым. А ты, девка, будешь спать с этим колдуном? – уже в десятый раз во время разговора царь внезапно менял тему и вставлял что-то, к теме беседы совершенно не относящееся… Будто шестилетний ребенок, раздираемый тысячью каверзных вопросов и важных тем. То он узнавал у Соргена, какой масти ему нравятся кони, то просил продать ему Хейлу. Больших трудов стоило удержать колдунью и не дать ей затеять драку, но сам царь через мгновение забыл о своем вопросе и уже снова ругал зурахатцев, одновременно отказываясь вступать с кем-либо в войну. Сорген нервно ерзал, то и дело посматривая на мечущую взглядом яростные молнии Хейлу. Рогез опасливо держал ее за плечо и что-то шептал на ухо. Терманкьял продолжал рассказывать всем о своей военной и любовной удали. В промежутках между похвальбами он манил пальцем наложниц и предлагал их одну за другой колдунам, снова клянчил деньги, подзывал телохранителей и повелевал кому-то рубить голову. Все это сопровождалось реками браги и непрерывным потоком разных кушаний, главным образом, таких же простых, как и весь жизненный уклад в этих местах. Кишки, набитые рубленой требухой, печеные козлиные головы, острый сыр и каша с тмином – Сорген почти ничего не ел, потому как запахи внушали ему отвращение. Постепенно накал споров спал и болтовня царя утомила его гостей, которые и так были измучены долгим путешествием по степи. Один за другим Рогез, Хейла и даже Гуннир, который на пир и переговоры все-таки явился, засыпали прямо на "обеденных лежанках". Сорген обнаружил, что, несмотря на непрерывную череду испытаний, случившихся с ним в последнее время, он оказался крепче остальных. Прихлебывая отвратительную брагу из большой, похожей на суповую чашку, пиалы, он сидел и сидел, сохраняя ясность мысли… до определенной степени. Терманкьял временами выпадал из попойки, засыпая с раззявленным ртом; тысячники и пузатые лейденские купцы сменяли один другого – а Сорген все сидел, ни о чем не думая. Когда царь просыпался, то первым делом он тянулся к новой порции браги взамен разлитой, а вторым – восхищался стойкостью колдуна. Впрочем, восхищение это было несколько нарочитым, ведь Терманкьял наверняка думал, что Соргену помогает волшебство.
Грандиозная попойка окончилась далеко за полночь. В самом конце Сорген запоздало понял, что он все-таки перебрал браги и сознание его туманится. Он не помнил, как оказался в комнате, в которой проснулся утром, в компании Хейлы и Рогеза. Тусклый луч света проникал сквозь щелеобразные окна, прорезанные под самым потолком, и освещал убогую комнату, больше всего похожую на тюремную камеру. Кучи мусора в углах, рваный, неимоверно пыльный ковер посередине и лежанки вдоль стен. Матрасы были толстыми и большими, но уже такими старыми, что волос внутри у них слежался, став ненамного мягче дерева. Вонь стояла совершенно непереносимая; Хейла, не говоря ни слова, принялась за магию и наполнила комнату благоуханием цветущего орехового дерева. Сорген вздохнул свободнее, но тут же сморщился от головной боли. Кроме того, все его тело зудело. Не имея сил ругаться и возмущаться, колдун медленно сел на своем твердокаменном матрасе и страдальчески сощурился. Рогез с омерзением сунул руку за пазуху и вынул оттуда что-то крошечное.
– Вошь! – сказал он сквозь зубы. – Или это блоха?
– Какая разница, – ответила Хейла. – У нас в Зэманэхе с пленниками в казематах обращаются лучше. Если я не убью кого-нибудь в ближайшее время, то наложу на себя руки. Какое унижение!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
