человек и думает, что ты без нее пропадешь.
– Не пропаду, – резко ответил он, подняв голову.
– Вот и я так считаю. И стоишь ты большего, нежели долг и… – мне не хотелось говорить слово «жалость», чтобы его не обижать, – ты можешь найти какую-то причину, чтобы с ней расстаться. Вескую.
Он посмотрел на меня больными глазами:
– Анна Федоровна, это… точно… Совсем точно? Вы правда думаете, что так будет лучше?
– Да, мой хороший, – мне хотелось его обнять, – и хоть сейчас тебе поверить в это трудно, но и тебе тоже так будет лучше. Ты найдешь еще свою любовь, я верю, что найдешь. И это будет не Ксюша.
– Лучше бы меня этот пресс проклятый на нефтянке раздавил – меня всего, а не только ногу, – я видела, как у него на щеках заиграли желваки.
– Никогда не говори так – ни-ког-да. Я прошла войну, Артем, – мне нужно было ему сказать, – была снайпером, и скажу тебе со всей серьезностью: остаться живым лучше всегда. Кто бы что ни говорил и что бы в твоей жизни ни случилось. Это дар. Не пренебрегай им – цени. Раз ты остался в живых, значит, это зачем-то нужно.
Он смотрел на меня во все глаза:
– Снайпером? Вы?!
– Да, – я кивнула, – поэтому я тебя понимаю. И знаю, что ты чувствуешь, – я глянула на часы, – Ксюшка придет где-то через полчаса или даже раньше.
Он тоже посмотрел на ходики.
– Как нелепо все. Хм… Я пойду сегодня домой, ладно? Скажите ей, что мне к матери надо, или что угодно. А завтра или… в общем, как соберусь, придумаю что-нибудь «веское» и поговорю с ней, – он хмыкнул, – а что, скажу, что влюбился в другую. Чем не повод? – он встал из-за стола, неловко покрутился, не зная, что делать. – Анна Федоровна…
Я тоже встала.
– Прости, Артем, ты не чужой мне человек, я ведь знаю тебя с вашего первого класса. И ты всегда, слышишь, всегда можешь рассчитывать на меня и на мою помощь.
– А, – он махнул рукой, – что уж там…
Мы так и не обнялись, хотя, кажется, и ему, и мне этого хотелось. Но и он, и я знали, что если я его обниму, то он расплачется.
– Ладно, живы будем не помрем, – он пытался сделать вид, что все хорошо, поднял голову и пошел в прихожую.
Я вышла его проводить. Он быстро надел куртку, оба ботинка – второй на протез, похлопал по нему:
– Отличная вещь, я уже и привык к нему.
– Угу, – я кивнула.
– Спасибо, Анна Федоровна, вы мне с ним здорово помогли. Да, и это… за все спасибо.
– Эх-эх, – я вздохнула, – хороший ты парень. Все образуется.
– Ну да, – кивнул он и открыл дверь.
2018 Анна
Ксюша об этом разговоре с Артемом не узнала никогда и никогда уже не узнает. Он сдержал свое слово. Выжил, справился, отучился на историческом и пошел преподавать в педагогический университет. Молодец, что тут скажешь. Женился. Не скоро, лет через восемь или десять, я не помню, Ксюшка тогда уж в Варшаве медицинский окончила и начала работать. И я надеюсь, все у него хорошо. Пусть будет хорошо, иначе прощения мне не сыскать.
Беру мобильник. Сколько времени? Восемь? Не поздно еще. Нажимаю вызов. Гудки…
– Але? – мужской голос.
– Здравствуй, Артем, это Анна Федоровна Смолич, помнишь такую?
– Да.
2018 Ксения
– Мам, сиди, сиди, я тебе воды принесу.
Иногда я на нее раздражаюсь и потом сама винюсь. Порой мне кажется, что моя бабушка куда моложе и живее душой, чем мама. А после смерти отца так и вовсе…
Бабушка меня уговаривает, что я должна быть к ней снисходительна, без отца ей трудно.
Да, я знаю.
– Вот, – я подаю маме стакан и ставлю на тумбочку бутылку.
Мы сегодня ходили в больницу все вместе – и дети, и она. Все старались быть веселыми, развлекать бабушку, но, кажется, от этого все только устали. И бабушка в том числе.
Завтра зайду к ней сама.
– Ты как, мам? – я подаю ей таблетки, которые она все еще принимает от депрессии.
– Ничего, – вздыхает она, – держусь.
– Ну и молодец, – я целую ее в щеку и говорю как маленькой: – Давай-ка засыпай, я завтра вечерком после работы и бабушки заеду.
– Ну, хорошо, – соглашается мама, – доброй ночи, дорогая, мальчикам привет передавай, совсем они у тебя взрослые.
– Передам.
Выхожу, плотно закрыв дверь, сажусь в машину и еду домой.
Меня встречает Вацлав.
И сразу заключает в теплые медвежьи объятия.
– Ксень, хорошая моя, – говорит он мягко, гладит по голове, и я сразу все понимаю.
Сердце в груди бухает гулко и тяжело. Я отстраняюсь:
– Когда?
– Позвонили полтора часа назад мне, сказали, что тебе не дозвонились.
Я отстраняюсь и достаю из кармана мобильник – да, два неотвеченных вызова из больницы:
– Это я поставила на «без звука», была с мамой.
– Я так и понял, – говорит он.
Мы стоим в маленькой прихожей возле гаражной двери.
– Я думала… что еще немного… немного времени есть.
– Она как знала, – говорит муж, – вчера всех собрала.
– Да, – я киваю. – Она знала. Наверное, знала. А где парни?
– Франтишек, как всегда, в городе, а Петер на тренировке.
– Ясно.
Вечер падает теплыми сгустками тумана на плечи, и время дальше длится и длится… Как оно может идти вперед, когда бабушки не стало?
Я рассеянно смотрю в окно – в легкие июньские облака, пытаясь услышать и почувствовать крылатую ее душу, которой теперь легко и не больно.
1982 Ксюша
Мы с Вацлавом дошли до его номера в гостинице и уселись – я в кресло, он с ногами на кровать.
– Ксенья, ты, может быть, расскажешь, почему важно узнать у моего отца группу крови? – он в недоумении.
– Давай сначала дозвонимся и поговорим. Тогда ты сразу все поймешь по нашему разговору и не придется ничего объяснять.
– Ладно, – соглашается он.
Молчим.
– Расскажи мне, чем ты занимаешься в Варшаве, что делаешь? В чем заключается твоя работа? – я спрашиваю, просто чтобы не сидеть пнями и не играть в молчанку.
– Хорошо, – соглашается он, понимая, зачем я спросила, – я занимаюсь программированием. Это…
Мы говорим на немецком, поэтому он не подбирает слова, а просто рассказывает. И я делаю вид, что слушаю. В аккурат почти ровно через час раздается длинный звонок – межгород.
– Привет, отец, – снимая трубку, говорит Вацлав по-польски, – как твои дела? Нет, ничего не случилось, просто кое-кто хочет с тобой поговорить. Да, это Ксенья. Хорошо, – он передает мне трубку.
– Здравствуйте, – я начинаю по-немецки, смущаюсь и
