технологическому уровню, необходимому для реализации этой идеи.35 И она обладает колоссальным преобразующим потенциалом для человеческой жизни и культуры и даже, как убедительно доказывает Мелани Свон, для самого определения личности. Концепция
измеряемого «я» представляет собой не только необходимый шаг для любой постбиологической эволюции, но и обязательное условие реализации когнических процессов в любом субстрате и в любом контексте.36
Для наших нынешних целей ключевым вопросом является то, что Интернет вещей сделает возможным дальнейшее распределение вычислений. В сочетании с ранее обсуждавшимися идеями постбиологической эволюции это напрямую подводит нас к сомнениям в традиционной концепции внеземного разума, отсутствие которого кажется столь загадочным. Специалист по когнитивным наукам Эдвин Хатчинс в своей классической книге «Познание в дикой природе» представил подробное описание распределенных вычислений и познания со множеством ярких примеров.37 Свойства системы определяются природой носителей, на которых реализуются репрезентации, и структурой связей между отдельными компонентами как минимум в той же мере, что и свойствами самих этих компонентов. Само название книги навевает мысли о том, с чем мы можем столкнуться в исследованиях SETI: когнитивный сигнал, скрытый — намеренно или нет — в бескрайних дебрях космического шума. Если разум распределен достаточно широко, мы можем оказаться неспособны его обнаружить — именно на это указывали Лем и Хойл, как ранее обсуждалось в связи с «Новой космогонией». Но если мы хотим развить эту мысль дальше, то здесь кроется нечто большее, применимое не к какой-то одной гипотезе, а ко многим объяснениям проблемы Ферми. Как писал Лем в своем дискурсивном труде «Сумма технологии»:38
Разум, который мы когда-нибудь откроем, возможно, будет столь отличным от наших о нем представлений, что мы даже не захотим назвать его Разумом... Нам это не кажется разумной деятельностью, поскольку человек предпочитает героическое наступление на окружающую его материю. Но это лишь признак нашего антропоцентризма.
Не «наступление на окружающую материю» — а работа с ней или работа через неё в форме широко, в космологических масштабах распределенного познания; вот ориентир не просто иного, но действительно и обоснованно более развитого разума. Требования этики и эффективности здесь, по-видимому, совпадают.
Почему же, однако, работать лишь с частью материи, а не со всей её полнотой? Тесно связанный с этим вопрос — создание в лаборатории полностью искусственных вселенных, причем не виртуальных (симулированных) вселенных, а столь же физически реальных, как наша наблюдаемая Вселенная.39 Это можно было бы рассматривать как предельную форму астроинженерии, о чем шла речь в главе 8. Таким артефактом стала бы целая вселенная со своим собственным «полным пакетом» физических законов (а не просто с отдельными фрагментами локальной физики, как в «Новой космогонии»). Извне она могла бы быть ненаблюдаемой — или, во всяком случае, не особо приметной, — поскольку большинство идей подобного рода предполагают, что она будет окружена горизонтом событий; иными словами, снаружи она будет выглядеть как черная дыра. А черные дыры, как известно, в классическом смысле весьма скучные объекты: знаменитая теорема «об отсутствии волос» в общей теории относительности утверждает, что черные дыры полностью описываются всего тремя числами: их массой, угловым моментом и электрическим зарядом. Отсюда следует, что отличить «естественные» черные дыры от «искусственных», мягко говоря, чрезвычайно трудно. Например, в разделе 8.2 я упоминал стеллификацию субзвездных объектов как возможный астроинженерный проект.40 Если подобный процесс использовался для искусственного создания черных дыр, мы можем ожидать существования значительной популяции искусственных черных дыр, некоторые из которых могли бы содержать спроектированные вселенные, — но мы бы не смогли установить это на расстоянии.
Такие «подвальные вселенные» можно мыслить как научные эксперименты, но они также могут быть побочными продуктами других видов деятельности и забот, которые мы на данном этапе не можем и надеяться себе представить.41 Вспомните притчу Дарвина о собаке и разуме Ньютона. Выдающийся британский космолог Эдвард Р. Харрисон в статье 1995 года42 (которая воспринималась как отчасти шутливая43) высказал предположение, что развитые технологические цивилизации будут склонны создавать множество подвальных вселенных — и что это самый надежный способ обеспечить нечто вроде естественного отбора вселенных по Ли Смолину и объяснить наблюдаемую тонкую настройку фундаментальных констант и космологических параметров. Благодаря этому процессу пригодность для жизни всей мультивселенной (или ансамбля вселенных) незначительно увеличилась бы. Таким образом, если это вообще возможно, для создания новых подвальных вселенных может существовать сильный этический стимул.
Другой способ сформулировать ту же идею представляет собой увлекательная гипотеза, выдвинутая Джеймсом Гарднером, которую он называет «эгоистичным биокосом».44 Гарднер развернул грандиозную картину цикла космического творения, в котором высокоразвитые разумы, превосходно владеющие физикой, порождают дочерние вселенные, спроектированные так, чтобы быть способными дать жизнь новому разумному началу. В контексте «эгоистичного биокосма» способность нашей нынешней Вселенной столь успешно поддерживать разумную жизнь (благодаря тонкой настройке фундаментальных констант и космологических параметров) — это не случайность, а результат череды все более «благоприятных для познания» вселенных, возникающих в мультивселенной в процессе как направляемого разумом (эволюционного) эксперимента, так и спроектированного (онтогенетического) дизайна. В некотором смысле «эгоистичный биокосм» Гарднера дает дополнительный импульс к изучению — если не к подтверждению — гипотез типа «Новой космогонии».45 И не только это: в отличие от традиционных метафизических или теологических версий гипотезы разумного замысла, мы имели бы полное право искать для нее эмпирические доказательства. Как ни странно, как уже упоминалось в главе 4, в последнее время робко высказывались некоторые предложения, в частности связанные с реликтовым излучением (CMB), а также с вычислениями на решетке КХД и соответствующим распределением космических лучей сверхвысоких энергий.46 Само по себе это невероятно странное и интригующее развитие событий, демонстрирующее, как даже классические метафизические вопросы могут становиться легитимными предметами научного исследования. Хотя это направление исследований еще может сойти на нет, порождаемые им глубокие эпистемологические вопросы останутся с нами, даже если — из-за очередной вспышки бюрократической схоластики или по любой другой причине — они будут игнорироваться сколь угодно долго.
9.4 Парадокс Ферми как успешная провокация
Сам путь часто важнее, чем достижение цели. Историю парадокса Ферми как чрезвычайно сложной и богатой интеллектуальной проблемы можно понимать как непрерывную череду провокаций в отношении некоторых из наших самых лелеемых представлений и убеждений. Как известно, Поппер говорил по поводу лекций, что лучшее свойство парадокса — его бросающий вызов и провокационный характер. Как мы видели, этот вызов до сих пор по большей части оказывался успешным. Но провокация — это средство, а не самоцель. Конечная цель — создание синтетической картины, возникновение всеобъемлющей объяснительной структуры, очерчивающей
