циклоиде. Вначале зарождающиеся софонты оказывают ничтожно малое намеренное влияние на свою природную среду; если этапы развития цивилизации, такие как собирательство и охота, аграрный и доиндустриальный этапы, имеют значимые аналоги в обществах софонтов, ситуация будет соответствовать этим долгим эпохам. Со временем численность населения в среднем будет увеличиваться, будут открываться новые ресурсы, что повлечет за собой возрастание экологического воздействия. Если это само по себе не приведет к социальному коллапсу и другим возможным типам вымирания, мы можем ожидать, что как пространственные масштабы, так и функциональная глубина влияния софонтов на природу резко возрастут с развитием космических полетов и последующей колонизацией космоса. Однако начнет проявляться и противоположная тенденция: многие передовые технологические процессы будут либо использовать естественные эволюционные новшества, выработанные и усовершенствованные за миллиарды лет эволюции, либо будут намеренно разработаны так, чтобы
минимизировать воздействие на окружающую среду, как по практическим, так и по этическим (а возможно, и эстетическим или иным культурно-специфическим) соображениям. Зачатки этой тенденции мы можем наблюдать в нынешних попытках человечества перерабатывать как можно больше отходов, как можно шире использовать возобновляемые источники энергии и даже применять эволюционные алгоритмы и другие формы биовычислений. Нахождение баланса между этими двумя крупномасштабными аттракторами, по всей видимости, является неизбежной судьбой любого разумного сообщества, когда-либо развивавшегося в Галактике: всё более масштабные пертурбации природы на одной чаше весов против всё более настойчивых попыток подражать природе или достичь всё более эффективного симбиоза с ней. Терраформирование, засев далеких планет спорами жизни и проекты астроинженерии, увеличивающие обитаемое пространство и биологическую продуктивность, такие как колонии О'Нила, представляют собой некоторые из проявлений этой противоположной тенденции; попытки продемонстрировать довольно очевидную истину о том, что
исследование и колонизация Вселенной по своей сути являются экологическими начинаниями, служат предвестниками этих более амбициозных предприятий.29 Другое проявление, распределенные вычисления, я рассмотрю в разделе 9.3.
Это также можно поместить в контекст Большой истории — недавних попыток представить обзор истории от Большого взрыва до наших дней. Большая история исследует длительные временные масштабы, используя междисциплинарный подход, основанный на сочетании многочисленных дисциплин и методов из естественных и гуманитарных наук.30 Хотя Большая история демонстрирует рост локальной сложности в ходе космологической истории, она также показывает сдвиг в материальном субстрате, в котором эта сложность проявляется. Нет причин ожидать, что биологический субстрат, примером которого является земная биохимия на основе белков и нуклеиновых кислот, станет ее последним и окончательным словом. Напротив, кажется естественным ожидать, что другие субстраты начнут играть свою роль в развертывании вселенской драмы. И цифровой субстрат, который мы наблюдаем сегодня и который — как свидетельствуют обширные результаты в области искусственной жизни31 — способен поддерживать сложность, по крайней мере не уступающую естественному биологическому субстрату, открывает в этом отношении огромные новые перспективы. Как отметил Каделл Ласт в подробном обзоре Большой истории применительно к футурологии:32
На протяжении всего развития и эволюции нашей локальной Вселенной происходил взаимосвязанный рост сложности физических, химических и биологических систем, а также культурных и технологических систем... Таким образом, Вселенная будто бы интернализирует свой будущий потенциал в рамках сети из миллиардов биокультурных узлов, которые в совокупности представляют собой феноменом, способным создать еще один уровень сложной организации. Подобная перспектива не попадает в ловушку антропоцентризма, поскольку я не утверждаю, будто люди «возвращают себе центральное положение». Вместо этого я выдвигаю философский аргумент о том, что люди могут представлять собой важный процесс в контексте роста локальной сложности, который является частью гораздо более масштабного «мультилокального» космического феномена... вполне вероятно, что космическая эволюционная теория применима в масштабах всей Вселенной, а другие аналогичные уровни локальной сложности развиваются через своего рода «универсальную культуру».
Таким образом, Большая история фактически предлагает компромиссный способ слияния (все еще) некоперниканских областей знания, таких как социальные и гуманитарные науки, с могучим потоком коперниканской науки — реки, бассейн которой очерчивает возможное космическое будущее человечества. Последнее — это именно то будущее, которое предвосхитили Федоров, Циолковский, Стэплдон, Уэллс, Кларк, Фуллер, О’Нил и современные трансгуманисты. Подобную возможность не стоит упускать легкомысленно — в наши дни их не так уж и много.
9.3 Радикальные альтернативы: распределенные вычисления, Творец звезд/вселенной и «Новая космогония»: возвращение к теме
Постбиологическая эволюция, как отмечалось выше, постепенно превратилась в «почти мейнстримную» тему. Даже самые ярые биоконсерваторы признают важность этого вопроса.33 Напротив, действительно радикальные темы редко удостаиваются серьезного внимания и глубокого анализа из-за двойной угрозы: с одной стороны, прослыть сенсационными, псевдонаучными и склонными к фантазированию, а с другой — бесчеловечными, опасными и откровенно зловещими. Подобно тому, что обсуждалось в связи с проявлениями астроинженерии и её артефактами (см. раздел 8.2), здесь необходим безопасный проход между Сциллой и Харибдой, чтобы хотя бы заложить основы для разумного и серьезного дискурса. В этом разделе я рассмотрю примеры таких новых радикальных тем с прицелом на будущее: до сих пор они не исследовались всерьез, но, весьма вероятно, станут предметом изучения в ближайшем будущем. Здесь они служат отправными точками для новаторского, смелого, радикального мышления и призывом к детальной, поддающейся количественной оценке научной работе завтрашнего дня.
Пока я пишу это предложение, боковым зрением я замечаю кусты лаванды на подоконнике и пролетающего воробья, а также слышу непрерывное жужжание вентиляторов моего компьютера. Почему считается, что именно последнее, а не первое, в большей степени причастно к когнитивным процессам, необходимым для появления этих строк? Обсуждая различные решения, мы видели, что структурные элементы многих подходов к загадке Ферми строятся вокруг информационных технологий, в частности крупномасштабных сетей, которые за последние пару десятилетий «сблизили всех нас», как выразились бы технофилы и интернет-энтузиасты. Гипотезы, представленные под названиями гипотеза симуляции, гипотеза трансцензии, «Параноидальный стиль в галактической политике», захватчики в виде битовых строк и, возможно, даже исчерпание «пищи для ума», не могли бы быть сформулированы или даже поняты в доинтернетную эпоху. Если мы воспринимаем эту связь как выражение духа времени, нам не следует на этом останавливаться. Рассмотрим то, что многие эксперты считают пресловутым «очередным прорывом», а именно упомянутый выше Интернет вещей; в качестве рабочего мы можем использовать определение Национального совета по разведке США:34
«Интернет вещей» — это общая концепция вещей, в особенности предметов повседневного обихода, которые способны считываться, распознаваться, идентифицироваться по местоположению, адресоваться и управляться через Интернет — будь то с помощью RFID [радиочастотной идентификации], беспроводной локальной сети [LAN], глобальной сети или иных средств.
Хотя всё это неоднократно описывалось в произведениях киберпанка, похоже, мы приближаемся к
